Оленева Екатерина " /> Оленева Екатерина " /> Оленева Екатерина " />
0
Корзина пуста
Войти | Регистрация

Добро пожаловать на Книгоман!

Или войдите через:


Новый покупатель?
Зарегистрироваться
Главная » Призрачная любовь » Отрывок из книги «Призрачная любовь»

Отрывок из книги «Призрачная любовь»

Автор: Оленева Екатерина

Исключительными правами на произведение «Призрачная любовь» обладает автор — Оленева Екатерина . Copyright © Оленева Екатерина

Глава 6

Мишка

 

Стрелки на часах показывали половину пятого.

Летом светает рано, и первые, самые смелые солнечные лучи робко теснили ночь, смешивая свет и тьму в тесное и нестойкое объединение – сумерки.

Михаил неспеша вышагивал по улице.

Он видел в спящем городе грозное животное, проглотившее огромное количество жителей и теперь, во сне, переваривающее ужин в темном бездонном чреве.

Проехавшая мимо машина забрызгала его коричневой липкой грязью.

Мишка едва успел отскочить в сторону, с удивлением осознавая, что его чуть-чуть не сбили.

Из приоткрытого окна понеслась матерная брань.

– Сам козел, – огрызнулся парень. – Смотреть нужно, куда прешь, придурок!

– Что сказал?!

Мужик, распахнув дверь, стал выбираться из нутра автомобиля.

Объемное пузо упрямо упиралось в руль, пытаясь мудро предотвратить намечающийся конфликт.

Мишка про себя отметил, что, несмотря на растекшийся каплеобразный вид, потенциальный противник был в силе. И вдобавок явно привык не церемониться со случайными недоумками, ухитрившимися не вовремя выскочить у него из-под колес.

Намечалась драка.

– Я сказал – сам козел, – отряхивая брючину и исподлобья посматривая на приближающуюся гориллу, нарочито небрежно повторил Мишка.

– Да я тебя сейчас!..

– А если я – тебя?

Договорить Мишка не успел.

Массивный жирный кулак заехал ему в нос. Они слишком поздно, а потому безуспешно, попытался уйти в сторону.

Удар отозвался резкой болью в переносице.

Хорошо ещё, что по касательной, а не по прямой. Иначе нос бы ему сломали.

Мишка в ответ на такое беззаконие зловредно и злонамеренно, со всего маха заехал ногой в то чувствительное, ранимое место, в котором, согласно народным верованиям, находится пресловутое мужское достоинство.

Толстопузый согнулся, вспоминая всю Мишкину родню, вплоть до седьмого колена.

Пока мужик матерился, Мишка не тратил времени даром – быстро-быстро сбежал.

Он всегда считал, что вовремя убежать не значит струсить.

До дома оставалось с половину квартала. Не такое это маленькое расстояние, если нос у тебя обильно кровоточит и болит так, что в глазах резь.

Консьерж обеспокоено проводил Мишку взглядом, пока тот, пошатываясь, прижимая к лицу окровавленный платок, пробирался от входной двери к лифту.

Вид консьержа Мишке показался забавным. На лице у того испуг причудливо перемешивался с неодобрением.

Чтобы не будить мать и отчима, Мишка открыл дверь ключом.

Открыл и застыл.

Напротив, тоже замерев, стоял высокий, накаченный парень. Лет на пять, не больше, старше его самого.

Живот брутальными кирпичиками. С брутальными бицепсами на руках. И с брутально же выделяющимися мышцами нижней челюсти.

На парне кроме трусов ничего не было.

Трусы, нужно отдать должное, были симпатичные. Но Мишка такие не носил и друзьям бы не советовал.

За чернобровым красавчиком нарисовалась Мишкина мать.

По её раскрасневшемуся лицу, по глазам с рассеянным взглядом Мишка сразу понял, что мать пьяная. Пребывает в том пограничном состоянии, в котором от эйфории до ссоры с мордобоем один шаг.

– Миша? – удивленно пропела она, вальяжно опираясь рукой о стену, чтобы обрести утраченную с принятием алкогольных градусов устойчивость, – Я думала, ты сегодня домой не придёшь.

– Это я понял. Кто этот красавчик в боксерах? – прорычал Мишка, кивая на парня в трусах.

– Это Костя.

– И почему этот Костя разгуливает по нашему дому в неглиже?

– Что? Тебе объяснять надо? Ты уже большой мальчик. О, Боже, сыночек! Что с тобой случилось? – ужаснулась мать, заметив, наконец, в каком состоянии находится Мишкин нос.

– Отстань! – отмахнулся сын. – Заботливая ты моя! Пользуешься тем, что Олега нет дома? Когда ты только нагуляешься?

Мишка повернулся к брутальному красавцу, бросая тому, словно нож, разъяренный взгляд.

Ответный взгляд, доставшийся Мишке, был чуть смущенным, чуть сочувственным.

Разозлиться на парня по-настоящему не получалось – не этот красавчик был тут главным паршивцем.

– Знаешь, что? – вместо ярости, в голосе у Мишки прозвучала горечь. – Ты бы убрался отсюда, что ли?

Качок нерешительно потоптался на месте, кинув на Мишкину мать вопросительный взгляд:

– Может я, это …того …? И, правда, пойду, а?

– Костик, ты не можешь уйти! Подожди…

Мишка, от злости почти не чувствуя боли, прошагал на кухню.

Из аптечки достал марганцовку, развел кипяченой водой и стал промывать расквашенный нос.

Кровь, успевшая запечья в кровавую корочку, вновь потекла, обильней прежнего.

Глухо хлопнула входная дверь.

Через секунду в дверном проеме нарисовалась мать.

Расстроенная и очень злая:

– Что ты себе позволяешь? – заорала она на Мишку. – Кто давал тебе право вмешиваться в мою личную жизнь?!

–Сама дала, – запрокидывая голову назад, чтобы кровь не капала вниз, на ковер, хрюкнул Мишка.

–Рожать детей ненужно было. Вот и была бы тебе тогда полная свобода и независимость. Шла бы ты отсюда, а? Не действуй мне на нервы.

– Сам шатаешься, бог знает где! Черт знает с кем! Ночами напролет!

– Ни черт знает с кем. Елена Григорьевна, между прочим, твоя лучшая подруга. Такая же перезрелая шлюха.

– Как ты с матерью говоришь?! – ахнула Зоя.

– Как заслуживаешь, так и говорю, – парировал Мишка.

В коридоре снова хлопнула входная дверь.

Зажегся свет.

Вскоре на кухне их было уже не двое, а трое – услышав громкие голоса, Олег поспешил узнать, что происходит:

– Так-так. Что у нас тут? – пропел он, растягивая слова. – Семейная ссора?

Бросив взгляд на Мишку, отчим присвистнул:

 – Малыш, что у тебя с лицом?

Малыш, к слову сказать, был ростом не ниже отчима. Пожалуй, даже повыше.

– Да так. С БМВ поцеловался, – отмахнулся Михаил.

– Нос цел? – деловито осведомился Олег.

– Кажется, да.

– Вот! - размахивая руками, кричала, не унимаясь, Зоя. – С отчимом ты говоришь по-другому. Это мать тебе: «Шалава, дура, пустышка»! Все! Вы мне надоели. Оба!!! Я для тебя, выродок ты несчастный, – набросилась мать на сына, как на наименее опасного из противников, – сделала всё, что могла! Теперь буду жить только для себя. И делайте вы оба, что хотите!

Гордо развернувшись, Зоя удалилась.

Олег окинул взглядом красноречивый беспорядок, царивший на кухне –окурки, стаканы, остатки еды.

– Хоть бы посуду за собой вымыли, – процедил он сквозь зубы.

Мишка потупился.

К сожалению, ему было не привыкать стыдиться за мать.

– Ну ладно, – вздохнул Олег, – давай лечиться.

Усадив пасынка за стол, отчим внимательно осмотрел его лицо.

– Завтра глаза заплывут, – предупредил он. – Но, поскольку кости целы, полежишь денек-другой, будешь, как новенький.

***

Проснувшись на следующий день, мужчины вместо Зои обнаружили записку, в которой в витиеватых и высокопарных фразах, она объявляла, что между ней и Олегом все кончено. Навеки! Она уходит к единственному человеку, которого по-настоящему любит и с которым надеяться стать, наконец, счастливой.

 – Волчица ты. Тебя я презираю. К Птебурдекову ты уходишь от меня, – процитировал Олег перл бессмертных Ильфа и Петрова.

И отправился на кухню. Мыть горы посуды после вчерашней вечеринки и пить утренний кофе.

Михаил на всякий случай старался не глядеть отчиму в глаза.

Олег, в свою очередь, делал вид, что не замечает в поведении пасынка ничего странного.

Когда заголосил телефон, мужчины вздрогнули, переглянувшись.

Раздраженно предвкушая очередные семейные разборки.

Но тон, каким Олег произнес: «Котенок?», – заставил Мишку подобраться.

«Котенком» отчим называл только одну единственную женщину на свете – свою дочь, будь она неладна!

Мишка уверял себя, что отношения Олега к дочери его забавляют.

На самом деле они его раздражали. Заставляли ревновать человека, заменившего ему отца к этой неизвестной девушке.

– Что? – с тревогой переспросил Олег, хмурясь.

На протяжении довольно длительного времени говорили на другом конце провода.

Олег хранил молчание.

Зная словоохотливость отчима, Мишка был почти удивлен.

– Я приобрел квартиру у одного Зоиного знакомого, – наконец произнес Олег. – Что?.. Ну, да. Думаю, сам. Он или его родители...  М-м? Не знаю, если честно.

Пауза.

– Да нет, мы не приятели.

Пауза.

– Зовут? Андрей…то есть, Андрей Львович.

Пауза.

– Ну, да! А какое, собственно, это имеет значение?

Длительная пауза, во время которой подвижная мимика Олега наглядно отображала широкий спектр эмоций, начиная от раздражения и заканчивая искренней радостью.

– Я буду очень рад! Конечно! О чём ты говоришь?! Тебе не за что извиняться! Я люблю тебя.

Олег так и сиял.

И не замедлил поделиться радостью с Мишкой.

– Леночка приедет к нам гости!

Мишка очень надеялся, что его лицо не отразило всю степень «нетерпеливого желания» свидеться с несравненным «Котенком».

Глава 7

Здесь и сейчас

 

После инцидента в ванной Лена твердо решила встретиться с бывшим владельцем злополучной квартиры № 123 и выяснить, что из её страхов является вымыслом, а что реальность.

Марина с удивлением и неприязнью приняла решение дочери ехать к отцу в Москву:

– Конечно, что говорить? Теперешняя молодежь умеет жить красиво. Отец тебе квартиры дарит. У него деньги, связи. А у меня что? У меня ничего! Так чего ж около нищей матери делать?

– Но мама!

С хорошо разыгранным недоумением возмущенно воскликнула Лена:

– Ты же сама настаивала на том, чтобы я с ним общалась?

– Настаивала. А ты и рада!

В сердцах отозвалась Марина вне всякой логики.

Лена пожала плечами. Нельзя сказать, чтобы мать была последовательной в собственных желаниях.

Вечером того же дня перезвонил Олег:

– Марин, можно тебя попросить?

– Попробуй.

– Приезжай ко мне в гости вместе с Леночкой?

– Шведские семьи не в моем вкусе, – пренебрежительно фыркнула Марина.

– Я подал документы на развод. Решил, что на этот раз нам с Зоей будет лучше разойтись официально. Правда, Мишка пока поживет со мной. Но он хороший, толковый парень. Он никому не помешает. Даже наоборот, Леночке с ним будет интересней. Им давно пора познакомиться.

Поскольку Марина не отвечала, и Олег взял на себя ответственность за продолжение диалога.

– Мне сейчас очень важно быть с вами рядом. Приезжай! Очень прошу.

Не сложно уговорить того, кому хочется, чтобы его уговорили.

В четверг вечером, 29 июня, в 20.40 Марина и Лена заняли купе в поезде, направляющемся в столицу. Плелся поезд медленно. За окном простирался бесконечный пейзаж: поля, поля и поля в окантовке березовых посадок.

Вагоны покачивались. Колеса размерено, убаюкивающее стучали: «тук-ту-дук».

В Москву прибыли в шесть часов утра.

Поезд ещё продолжал ползти, а за дверью пассажиры уже потянулись к выходу.

Лена отметила, что пейзаж за окном, наконец, сменился – весёленький ситец изумрудных трав с цветочными вкраплениями поменялся на неприглядные, грязно-серые, заводские постройки.

Вслед за матерью, Лена спустилась по железным ступеням на платформу, подрагивающую под железными гигантами, тяжело вздыхающими с дороги.

Вокруг все двигалось, галдело, пыхтело, гудело, гремело – эхо людских голосов, эхо от стука колес раздавалось под вокзальным стеклом.

Олег встречал их на выходе.

Пока Марина, улыбаясь, подставила бывшему мужу щеку для поцелуя. Лена с любопытством рассматривала высокого парня, стоящего рядом.

– Познакомьтесь, – представил его Олег, – это Миша. Миша, это, как ты уже догадался, моя дочка Леночка и Марина.

Мишка с неожиданным для себя интересом разглядывал дочь отчима, и по случаю названную сестрицу.

Вопреки стойкой антипатии, складывающейся годами, он с удивлением понимал, что девушка ему нравится.

И ещё она удивительным образом похожа на Елену Григорьевну – те же светлые серые глаза, высокий лоб, нежные скулы, изящный формы нос с тонкими, чуть хищными крыльями. И стеклянный дым светлых, будто сотканных из множества лунных паутинок, волос.

Лене в облике нового знакомого в глаза как-то сразу бросилась густая, темная, словно густой шоколад, шевелюра, живая и блестящая. Характерной, очень мужской черточкой облика были черные, прямые, почти сходящиеся у переносицы, брови.

– Очень приятно, – выдавила она из себя, отвечая на крепкое рукопожатие.

Пока маневрировали по незнакомым улицам, Лена с любопытством разглядывала рекламные щиты, мосты и магазинные витрины. Не замечая, как Михаил все это время рассматривал её.

В конце пути автомобиль легко вписался в ряд других машин, отдыхающих в тени большого дуба.

– Ну, герой, снимай очки, – похлопал пасынка по плечу Олег, как только они перешагнули порог дома.

Марина охнула, увидев на Мишкином лице огромный, лилово-красный кровоподтек, распространяющийся от переносицы под оба карих глаза. В обычное время, наверное, красивых и ясных, но сейчас в красноватую прожилку и слегка припухших.

– Ничего, – поспешил, успокоить дам Олег. – Ему уже лучше. Опухоль спадает. Да и глаза теперь почти открываются.

Олег изо всех сил стремился показать себя радушным хозяином, пока Марина с дочерью распаковывали вещи и благоустраивались.

Квартира отца Лене не понравилась.

На её вкус здесь всего было с лишком – кожи, позолоты, ковров, картин.

Обстановку комнаты, в которую её провели, составляли большая кровать, шкаф и огромное, во весь простенок, зеркало.

Над кроватью висела картина. На ней было изображено нечто вытянутое, темное, наводящую на мысль о просвечивающей тряпке, поднятой на палке. Всё это на алом фоне. Что именно пытался художник сказать своим шедевром, осталось только гадать. Может, именно под таким углом бык видит матадора?

Лена не стала над этим долго задумываться.

Переодевшись в свежее платье, она присоединиться к компании, успевшей расположиться на кухне.

Завтрак прошел в непринужденной обстановке, говорили на общие темы. После Олег с Мариной ушли, предоставив молодёжь самим себе.

Старшим было, что сказать друг другу. А Лене и Михаилу сказать было друг другу нечего.

– Хочешь выпить? – предложил Мишка, чтобы как-то разрядить обстановку.

Дождавшись согласия девушки, достал из бара бутылку вина и разлил напиток по бокалам.

Лена осторожно пригубила алую жидкость. Алые капельки заблестели на нежных губах, и она торопливо слизнула их.

– Может быть, не будем тратить времени, сидя здесь в четырех стенах? Погуляем? – предложил Михаил.

Лена согласилась.

С первого взгляда столица не впечатлила. Показалась обычным городом, отличающимся от родного Лениного только габаритами. Повсюду выщербленный асфальт, запах пыли и кошек.

У подземного перехода Лена остановилась, разглядывая художников, рисующих портреты. Рядом с каждым на мольбертах стояли чёрно-белые наброски – множество беглых зарисовок с сотни лиц, промелькнувших за день.

– Сколько? – поинтересовалась Лена.

 – Беру по триста. С вами согласен сговориться за двести пятьдесят.

У художника была самая неромантическая внешность, которую только можно было себе представить: широкое лицо с мясистым носом, небольшие глаза с циничным прищуром, руки с короткими толстыми пальцами.

Когда он улыбался, открывались некрасивые, пожелтевшие от табака, зубы.

Но его работы Лене понравились.

А метро так просто очаровало: стеклянные будки на земле, подземные галереи, убегающие вглубь земли лестницы – все словно было частью причудливых снов.

«Как ворота в другое измерение», – пронеслось в голове.

Экскаваторы двигались вниз и вверх, словно два ручейка, увлекающих в различных направлениях.

Электрички неслись с монотонным гудением, мелькая в узких туннелях, создавая вихревые потоки, обдающие лица пассажиров ветром.

Но, все же, выбравшись на поверхность, Лена ощутила облегчение – словно вынырнула из воды.

Сладостью на языке отозвались запахи разогретой земли. Наслаждением ощущалось солнечное тепло на щеках. Музыкой представлялось чириканье птиц.

Солнце, пробиваясь сквозь шёлк листвы вырисовывало в тени деревьев ярко-желтые полосы.

Вездесущие одуванчики, цветущие всю теплую пору, словно солнечные осколки или брызги, вкрапливались в траву.

Миша и Лена гуляли долго. Пока не затекли ноги.

Потом сидели на лавочке в парке, болтали и ели мороженое.

– Расскажи мне о моем отце? – попросила Лена.

– Ты о нем чего-то не знаешь?

– Все, что знаю о нём я не в его пользу, – грустно вздохнула Лена. – Но у вас с ним хорошие отношения. Может, он не такой уж он плохой, раз ты предпочел остаться здесь, с ним? Даже согласился встретиться с нами.

– А почему бы мне с вами не встретиться?

Лена ответила внимательным задумчивым взглядом.

– Не люблю Египет, – зло сощурился Мишка.

К вечеру, когда уставший солнечный шар склонился к горизонту, она выбрались к Москве-реке. Купив билет на старенький пароходик, устроились на деревянных лавках.

Опираясь локтями на деревянные перила, как на балкон, Лена смотрела на серебристый след, держащийся за пароходиком несколько коротких мгновений.

– Москва тебе понравилась? – спросила Миша, видимо, чтобы поддержать разговор.

– Я люблю видеть новые места. Куда больше, чем знакомиться с новыми людьми.

– Выходит, города тебе нравятся больше людей?

– Города не просят к ним привязываться. Им все равно, нравятся они тебе или нет. А люди норовят залезть в душу, да ещё и похозяйничать там. С людьми редко чувствуешь себя свободной.

–А для чего тебе чувствовать себя свободной? – удивился Мишка.

– Не знаю. Просто в самом слове «привязанность», есть нечто от веревки. Привязан, значит, несвободен. Любовь как клетка. Когда тебя любят, ты не принадлежишь самому себе. Ты словно бы становишься собственностью человека, одарившего тебя любовью. Часто без твоего на то желания и даже ведома

Лена улыбнулась, отводя от лица прядь волос.

 – Ты боишься любить? – спросил Миша, подумав про себя, что вот он и сам начинает лезть в душу.

– Да.

- Почему?

– Потому что жизненный пример моей матери учит тому, что любовь ничего хорошего не даёт. А пример отца учит тому, что любовь – ненужный балласт.

Пока Лена и Михаил стояли, задумавшись каждый о своем, город, сердце России, медленно, не торопливо проплывал за кармой старенького пароходика.

В зарождающихся сумерках Москва не скрывала древнего лика.

Город хранил множество тайн, преступлений, героических поступков, свершившихся на его тысячелетней памяти. Хранил равнодушно, никого не осуждая, не воспевая. В качестве факта.

– А я тебе нравлюсь? – шёпотом спросил Михаил, накрывая ладонью Ленины руки, покрывшиеся от его прикосновения мурашками

– А я – тебе? – с некотором вызовом спросила она.

–Нравишься. Очень.

В глазах Лены читались сомнение и язвительное веселье:

 – Так… быстро?

Казалось естественным соединить губы в поцелуе.

Соприкоснуться удивленно, растерянно, робко. И жадно пить тепло губ другого.

Возвратившись, ребята застали Олега с Мариной в прекрасном расположении духа.

Спать никому не хотелось и все продолжали полуночничать.

Лена ела клубнику со сливками и была счастлива, не отдавая себе отчета в том, что подобных дней в жизни бывает не больше десяти.

Десять дней, если повезёт, мы бываем в жизни счастливы на самом деле. Редкие минуты, когда мы не о чем не думаем, а просто пребываем в мире и согласии с собой и окружающей действительностью. Не оборачиваясь в прошлое. Не заглядывая в будущее.

Счастливы здесь и сейчас.

Остальная жизнь либо подготовка к этим минутам.

Либо плата за них.

 

Глава 8

Несостоявшийся роман

 

Ванна была просторной, с гидромассажем, но Лена предпочла ей душевую кабину.

«Для двоих мужчин тут слишком чисто», – подумала она, открывая воду.

Та полилась весёлой струйкой. Если бы не острый запах хлора можно представить, что стоишь под струёй водопада.

Вода приносила успокоение каждой клеточке не до конца проснувшегося тела.

Лена обожала воду. Мать часто подшучивала над ней, утверждая, что в прошлой жизни Лена была русалкой.

Выбравшись из ванной, она прошлепала на кухню.

Подойдя к окну, выглянула во двор, залитый веселым июльским солнышком.

По подоконнику, преломляясь в графине с водой, скакали солнечные зайчики. Отсюда, вся недавняя чертовщина казалась небывальщиной.

Лена в мистику не то, чтобы не верила. Она ею просто не интересовалась. Склонности к болезненным фантазиям за собой никогда не замечала, предпочитая любовные и приключенческие романы всякой нудно-туманной готике.

 Несколько раз, правда, ей попадались подобные книжки. Лена, поставив ярлычок «мура», задвинула их на дальнюю полку, и тут же навсегда выбросила из памяти.

И вот теперь все эти странные истории случились с ней.

Как прикажите к этому относится?

На кухню вошел Олег, взъерошенный и со сна похожий на большого воробья:

– Доброе утро, котенок.

– Я не котенок, – привычно ощетинилась Лена. – Выспался?

– А ты?

– Я плохо сплю на новом месте.

На самом деле она дрыхла, как сурок.

И хорошо ещё, если не храпела.

– Лена, я… – она его перебила.

– Ты знаком с человеком, продавшим тебе квартиру, так удачно пристроенную мне в подарок?

– Ты второй раз меня о нем спрашиваешь. Что-то не так с этой чертовой квартирой?!

– Как зовут твоего приятеля?

– Мы не приятели, – отмахнулся Олег. – Деловой партнер, это всё равно как партнер на ринге – ничего личного. Но я настаиваю на ответе. Почему ты им интересуешься?

– У твоего делового партнера есть семья?

– Он женат, – саркастично протянул Олег, скрещивая руки на груди. – Это что-то значит?

 – Как его зовут?

 – Кого?

 – Чёрта лысого! Твоего делового партнера, конечно же! У него есть брат? Старший или младший?

 – Да откуда же я знаю-то? – всплеснул руками Олег, чуть ли не возводя очи горе от налетевшего шквала вопросов. – Спроси лучше у Мишки. Он эту семейку лучше меня знает.

– Хорошо. Спрошу.

На следующий вечер Мишке не оставалось ничего другого, как пригласить Лену в один из модных столичный клубов, где проходила новомодная презентация.

***

Вечер начался натянуто.

Лишь оказавшись в самом центре столичного бомонда, Лена почувствовала весь вкус предпринятой ею авантюры.

Ей не нравилось здесь решительно все и вся, как рыбе, попавшей вдруг на сушу.

Вытащив из тонких девичьих пальцев бокал шампанского, (за последние полчаса четвертый) Мишка поделился с девушкой ценным наблюдением:

– Ты, кажется, собралась напиться?

Лена не ответила. Она разглядывала красивую пару, стоявшую в противоположном углу.

Бог знает почему, она представляла брата своего призрака толстым, как бочка, и напыщенным, словной индюк.

Мужчина и в действительности выглядел высокомерным. Но при этом он оказался симпатичным.

– Кого ты там так внимательно рассматриваешь? – ревниво поинтересовался Мишка.

– Вон тех людей.

– Левиных?..

Елена Григорьевна буравила своего молодого любовника, увивающегося около молоденькой хорошенькой блондинки сердитым взглядом.

Мишке оставалось только сжиматься под перекрестным взглядом двух белокурых дам похожих, словно родные сестра.

– Ты с ними знаком? – спросила Лена.

 – Да. Немного.

Хотя, с чего бы ему смущаться? Он не обязан оправдываться.

Вот только пойди это объясни привередливой глупой совести.

Елена Григорьевна что-то сказала мужу.

Чета двинулась по направлению к ним, заставляя Мишку чувствовать себя ужом на раскаленной сковородке. Вот откуда у женщин это мерзкое шестое чувство, позволяющее им нутром чувствовать соперницу? Ведь иной раз можно напропалую флиртовать, не отходя ни на шаг от какой-нибудь смазливой мадам, и ничего. Бровью не ведут.

А порой и взгляда не бросишь, а им уже все видно и понятно. Прямо мистика какая-то!

– Добрый вечер, молодые люди, – с усмешкой, растянувшей и без того узкие губы, поздоровался Левин.

– Добрый вечер, Андрей Львович, – был вынужден поприветствовать Левиных Мишка. – Елена Григорьевна.

Глаз на любовницу он не поднимал, неожиданно обнаружив, что узоры на линолеуме о-го-го какие интересные!

– У тебя сегодня очаровательная спутница, – услышал он её насмешливый голос.

Когда Лена встретилась глазами со своей тёзкой, ей не сразу удалось понять, почему организм так странно реагирует на эту красивую женщину, разглядывающую её с нарочитым, подчеркнутым пренебрежением? Её едкий тон плохо маскировался в покровительственно-снисходительный, допустимый в отношениях старшей женщине к младшей.

В глубине узких холодных прекрасных глаз блестела затаённая ненависть.

Лена ощутила ответное неприятие и антипатию.

– Познакомьтесь, – промямлил Мишка, – Лена, это Елена Григорьевна… подруга моей матери. А это Лена. Моя сводная сестра.

– Вот как? – воскликнули обе. – Сестра?..

– Сводная, – затравленно повторил Мишка.

Андрей Львович поглядывал на Лену с явным интересом.

– Не знал, что у Олега есть дочь. Да ещё такая очаровательная. Передавай ему мои поздравления, Миша. Твой отчим – счастливчик. Не потанцуете ли со мной, барышня?

Взгляд Елены Григорьевны сделался ещё холоднее. Стал, совсем как у змеи.

Андрей Львович, свернув руку крендельком, предложил её Лене.

– Я плохо танцую, – предупредила Лена.

– Ничего страшного. В твоем возрасте простительно иметь недостатки. Есть ещё целая жизнь на их исправление.

Руки у мужчины были потные, словно он вымыл их и забыл вытереть.

Тонкая ткань платья под ними быстро взмокла. Это было неприятно.

Особенно в сочетании с раздевающим, лишенным страстности, взглядом – взглядом оценщика и менялы.

Лена старалась не обращать на это внимание, с волнением рассматривая породистое бледное лицо. Безликое, словно маска.

Рассматривала с тем, чтобы представить себе, как мог выглядеть его вероятный брат если бы существовал не только в её воспаленном воображении.

Пыталась. Но не смогла.

– Ты клевещешь на себя, девица, – нарушил Андрей Львович молчание. – Прекрасно танцуешь.

– Скажите, а у вас есть брат?

Лена решительно переть к цели напролом, с деликатностью топора.

Провинциальной медведице это ведь простительно?

Улыбка сошла с губ мужчины. Глаза наполнились неожиданной злостью.

– Брат? – медленно произнёс он, растягивая слово. – Какой нелепый вопрос! С чего бы тебе интересоваться моим братом? Ну что ж, раз спрашиваешь, отвечу – был. Когда-то. Давно. И к счастью для всех, его окружающих, умер.

Лену покоробило не столько от сказанных слов, сколько от тона, каким это было сказано.

Никто, слыша голос Андрея Львовича, не принял бы его за милейшего человека.

– Я нашла дневник, предположительно принадлежащий вашему брату. Дневник, содержащий весьма пикантные воспоминания…

– Неужели?

Брови мужчины взлетели вверх:

– Какие же?

 – Я подумала, что будет лучше вернуть записи близким…

– Тебе следовало бы просто выкинуть его, и не тащиться сюда эту грязь.

Повисла недобрая, напряженная пауза.

Чувствую, что она рискует затянуться, Лена снова подала голос:

– Раз уж разговор безнадежно испорчен, позволю себе следующую вольность. Скажите, как умер ваш брат? Он ведь умер, правда?

– Покончил с собой. Двадцать три года тому назад. Извини, я не вижу смысла продолжать разговор. С вашего позволения?

Андрей Львович коротко кивнул, и ушел, растворяясь за чужими спинами.

Оставив Лену одну в незнакомом зале.

Она пробиралась через ряды танцующих, в напрасной надежде отыскать выход.

Добравшись в полумраке до стены, попыталась сообразить, где ей искать Мишку.

Долго раздумывать, слава богу, не пришлось. Мишка сам её нашел.

– Потанцуем? – подхватил он её под локоток. – Расслабимся?

Лена послушно вернулась на танцевальную танцплощадку.

Было душно. В зале с наглухо закрытыми окнами, практически не оставалось кислорода. Её мучила острая жажда.

После очередной рюмки шампанского мир поплыл и закружился.

Потом (это уже Лена помнила смутно) они жарко обнимались с Мишкой в каком-то темном закоулке, где и музыка, и свет были приглушены, а от других гостей их отделяло нечто, похожее то ли на гобелены, то ли на занавес?

У Лены уже начинали саднить губы, когда их уединение нарушило появлением высокой белокурой дамы, чье лицо по-прежнему казалось смутно знакомым.

Мишка стоял навытяжку, опустив руки по швам, как нашкодивший пятиклассник перед классным руководителем.

Губы женщины вытянулись в узкую полоску, лицо сделалось злым. Рука наотмашь, унизительно и сочно полоснула по смуглому лицу:

– Сестра, значит? Сестричка! И давно с сестрами принято целоваться?

В голове у Лены шумело, делая все происходящее вокруг запутанным и малопонятным:

 – Почему вы деретесь? – пролепетала она заплетающимся языком. – И почему кричите? Кто вы вообще, такая?

Женщина засмеялась:

– Какая прелестная маленькая дурочка!

Она ещё что-то говорила на повышенных тонах.

Мишка то ли оправдывался, то ли огрызался.

Устав от их криков, Лена, покачиваясь, побрела прочь.

Мишка вскоре догнал её, пытаясь поддержать на крутых ступеньках лестницы.

Но Лена вырвалась.

Выбравшись на свежий воздух, стала голосовать, пытаясь поймать попутку.

Забыв при этом напрочь, что приехали они на личном авто.

***

Проснувшись, Лена почувствовала острейшее отвращение. Ко всему и сразу.

– Мне не следовало туда ходить, – сказал Лена своему бледному отражению в зеркале.

Кое-как дотащившись до ванной, она трясущимися руками включила горячую воду. На несколько блаженных минут мир исчез в брызгах и стало легче.

Но стоило закрутить кран, как тошнота и сердцебиение вернулись.

– Доброе утро, - хмуро заявила Лена, выходя на кухню.

Мишка выглядел так, будто похмелье его не коснулось.

Мать молчала, поджав губы.

– А где Олег? – спросила Лена, храня затаенную надежду, что при Олеге мать не станет слишком её распекать.

– Ушел, – отрезала Марина

– Кофе остыл?

– Горячий.

Трясущимися руками она налила себе чашку.

Подгибающиеся ноги не хотели держать непослушное тело. Было такое ощущение, что оно, тело, предчувствует, будто его намереваются запихать в мясорубку и от этого трясется мелкой дрожью, отчего у желудка начинается морская болезнь.

Вскоре и мать, и Мишка под разными предлогами предательски удрали из дому оставив Лену в одиночестве мучиться похмельем.

Она лежала на кожаном диване под подозрительным взглядом двух фарфоровых слонов, ехидно наблюдающих с полки, как она разрывается между двумя желаниями: стошнить иль не стошнить?

Когда переживания достигли пика, в прихожей раздался звонок.

С трудом поднявшись на ноги, Лена поплелась открывать, про себя раздумывая, кому из домашних приписать садистские наклонности? Ведь любой из них мог воспользоваться ключами и не заставлять её из последних сил тащиться открывать дверь.

Это были не «домашние».

На пороге стояла Елена Григорьевна.

***

– Что ты здесь делаешь? – зло фыркнула она.

И, не дожидаясь, пока Лена посторониться, тараном прорвалась внутрь.

Лена в ответ лишь поморщилась. У неё не было сил ругаться или выяснять отношения.

– Мне нужно поговорить с Мишей, – заявила гостья, круто разворачиваясь на каблуках.

– Его нет. Он ушел.

– Куда?

Дознаватели в Гестапо позавидовали бы её интонации.

– Я не спрашивала. Может быть вас ищет, хочет объясниться. Вам следовало дождаться его у себя дома. Зря пришли.

Она с усилием заставляла себя выдерживать тяжелый, насмешливый, порочный взгляд женщины и не опускать под ним глаз.

Буквально все в незнакомке вызывало антипатию – тонкая, легкая фигурка, золотистые волосы, глубоко посаженные глаза с прямыми ресницами. И улыбка – лукавая, таящая скрытую недобрую усмешку.

И тут она вспомнила, где видела женщину раньше. Тогда ещё не женщину, а молоденькую девушку.

Той девочкой с фотографии, только двадцать лет спустя, вот кем была эта неприятная особа. Леной из дневника!

– Подождите!

Лена вбежала в комнату и трясущимися руками выхватила из чемодана фотографию.

Нет. Ошибки быть не может.

Тот же насмешливый прищур, запавшие под скулами щеки, характерный наклон головы…

Вернувшись к незваной гостье, Лена протянула ей фотокарточку.

Женщина, брезгливо выхватила из её рук, окинула его небрежным взглядом:

– Откуда она у тебя?

– Нашла. В квартире. Отец у вас её купил?  Вы нарочно втюхали нам дом с привидениями!

– Девочка, ты несешь бред.

Передернула плечами Елена Григорьевна, с усилием удерживая на лице презрительную гримасу.

– Скажите, у вашего мужа был брат?

– Был.

– Он покончил с собой?

– Какое отношение это имеет к тебе, ко мне и к Мише?

– Никакого. Просто этот чертов призрак выживает меня из дома!

В комнате повисла напряженная и недобрая тишина.

Елена Григорьевна заговорила первой:

– Если бы призрак Адама витал в тех стенах, я бы никому не позволила их продать. Я бы посещала дом, как музей. Но призраки существует лишь для тех, кого не отпускает память. Не нужно придумывать страшных историй, девочка. Хотя, – усмехнулась женщина, – зная Адама, можно предположить, что, если есть возможность доставать кого-то и после смерти, он своего не упустит.

Лена слышала тихий голос, и перед внутренним взором проходила гроза, с внезапной и недолговечной в летнем жаре прохладой. С её неистовой яростью.

– Зачем вы пришли? – спросила Лена, отворачиваясь

Женщина усмехнулась, пожимая плечами:

 – Потому что застала тебя вчера с моим молодым любовником и, понятное дело, приревновала.

Выхватив пачку сигарет из сумочки, женщина досадливо затянулась:

– Ты к сердцу-то близко не бери. Мне этот кобелек самой не особенно нужен. Просто досадно чувствовать, что стареешь, и другие молодые кобылки легко добираются до твоего добра.

– Я вам не кобылка! – зло процедила Лена. – А Миша – не ваше «добро». И никакой он вам не колебёк.

 – Ну-ну, не кипятись так. Ни один мужчина этого не стоит.

Елена Григорьевна загасила сигарету в хрустальной пепельнице, стоящей на журнальном столике рядом с телефоном и неиспользуемую с тех пор, как Зоя покинула родные пенаты.

– Ладно, извини, что потревожила. Ты, конечно, права. Это я старая и порченная тетка. А Мишка парень хороший. Я его с детства знаю. Будь я на твоем месте, никому бы его не уступила.

Елена Григорьевна, посмеиваясь, вышла и стала спускаться по ступенькам.

Лена в сердцах захлопнула за ней дверь.

Кипя яростным негодованием и обидой на весь мужской род, за их тягу к недостойным женщинам, Лена проревела около часа.

А затем, решив действовать, заказала билеты на вечерний рейс.

Матери Лена чистосердечно поведала о событиях последних дней, о наметившимся, но несостоявшемся увлечении.

Марина без возражений согласилась уехать.

Мишка, вернувшись, попытался объясниться.

– Не нужно ничего объяснять, – отмахнулась Лена.

– Но ты мне действительно нравишься! Елена Григорьевна, она…

– Не говори мне о ней ничего. Не хочу знать.

– Но…

– Ни каких «но» не надо. Я всё понимаю. Я – молоденькая, хорошенькая и глупая. А она – твоя роковая страсть. Я побыла и уехала. А она – останется.

– Рано или поздно она уйдет. Это ты могла бы остаться. Может быть даже навсегда если бы захотела.

***

Поезд катился «ровно, как по рельсам».

За окном мелькали поля, то ещё зелёные, то налившиеся солнцем.

Лена стояла, прижавшись носом к широкому теплому стеклу, над которым из приоткрытой щели тянуло горячим сквозняком.

Правильно ли она поступила, что уехала?

В носу щепало от желания расплакаться. Но Лена не давала слезам ходу.

Что ж! Пусть эта ведьма празднует победу! Все равно она скоро станет старой. А у неё, Елены Лазоревой, вся жизнь впереди! Лет через пять сегодняшняя грусть покажется смешной, незначительно маленькой.

Только пока это мало утешало. Пока было больно.

 

Глава 9

Зазеркалье

 

Вернувшись из Москвы, несколько дней Лена тихо отлеживалась на диване с книгой в руках, приходя в себя после бурных чувств, уверенная, что ни с кем не захочет разделять печального одиночества.

Но, как всегда, ошиблась. Через пару дней уединение ей опостылело, углы родных пенат надоели, горе приелось.

Душа решительно требовала новых впечатлений.

В поиске оных Лена позвонила подружке-Танюшке, по которой, оказывается, успела изрядно соскучиться. Подружка с энтузиазмом откликнулась на Ленину инициативу и радостно примчалась в гости.

За месяц, что девчонки не виделись, Танюшка успела загореть до состояния мулатки-шоколадки. Ровный и густой загар, покрывавший кожу подруги, был предметом жгучей Ленкиной, даже и не пытающейся скрываться, зависти. Сама Ленка на солнце сгорала, вместо того, чтобы слегка подкоптиться. Её белая кожа никогда не становилась золотой.

Растянувшись на полу, болтая босыми пятками в воздухе, девчонки принялись за любимое времяпрепровождение – болтовню:

– Ну, рассказывай новости! – велела Танюшка.

– Почему я? – возмутилась Лена.

Танюшка резонно возразила:

– У тебя новостей должно быть больше. Ну, ладно, если хочешь, сначала расскажу я. Заложу одного серенького козлика с потрохами. Крепись, подруга! Серега без тебя даром времени не терял. И не скучал. Все время, пока тебя не было он встречался с другой девчонкой. Тебе, кажется, не интересно? – раздраженно закончила Таня, видя, что Лена смотрит стеклянными глазами.

– Ну почему же? – вздохнула Лена. – Интересно.

Досада чувствительно кольнула в сердце. Как-то резко забылось, что сама Лена в Москве по Сереге не томилась – даже и не вспомнила о его существовании.

Зато с праведным презрением и холодной яростью думалось о том, какие все мужики козлы!

– Задевает? – ехидно поинтересовалась вредная Танька.

– Задевает. Куда здоровое самолюбие от человека денется-то? Она хорошенькая?

– Не дурнушка. Но это не все. Знаешь, Серёга на лысо побрился?

– С ума сошёл! – ужаснулась Лена. – С его-то ушами?

– Как раз с его-то ушами терять уже и нечего, – хихикнула Танька.

– А как у тебя с Сашкой?

Танька махнула рукой:

– Новые компании, новые друзья, ждать хорошего от всего этого не приходится. Знаешь, там разговоры только о травке? Я, в отличие от тебя, не такая правильная, но и мне это все не особенно нравится.

– Не особенно нравится?! – передразнила подругу Лена. – Ты сама-то траву случаем, не курила?

 – Сейчас все курят.

Лена почувствовала острое желание заехать подруге по уху в воспитательных целях.

Но бить Таньку она все-таки не решилась (себе дороже!). А вот учинить ссору не погнушалась:

– Ты дура, да?!

– Да не ори ты! – тоже повысила голос Таня. – Трава-то была паленая. Я и пробовала-то всего один раз. И то, не попробовала, а так, можно сказать, рядом постояла. Любопытства ради, понимаешь?

– Не понимаю.

– В жизни все нужно попробовать, так многие считают, – оправдывалась Танька. – От одного раза наркоманом не станешь. Мы же не героин пробовали, а так, шмаль третьеразрядную. Ты иногда, правда, бываешь страшной занудой! Не могут же все жить, как по линейке? Я попробовала один раз. Мамой родной клянусь – один!

– Между первой и второй перерывчик не большой. Я думала, ты умнее.

 Лена отвернулась от подруги:

– Ну, Лен, – заканючила Танюшка, – ну не стоит оно того, чтобы нам ссориться, а? Лучше бы я тебе ничего вообще не говорила!

– Ты дура, – констатировала Лена.

– Знаю, – согласилась Таня. – И даже не обижаюсь на твою грубость. Ссориться прекращаем?

– Угу. Только я на тебя все равно злюсь.

– Злись, – согласилась Танька, – злись. Я и сама на себя злюсь. Немножко.

– Кроме шуток, – смягчилась Лена. – Ты же не маленькая, Тань? Сама должна понимать. Если хочется твоему Сашке залезть кошке под хвост, его право. Ты сопровождать его не обязана.

– Не буду. Обещаю. Слово бывшей пионерки! – отсалютовала Танька.

– Только попробуй его нарушить. Я тебя родичам сдам.

-–Что?! Нет, Лен, ты правда последний скаут. Тебе в «Тимур, и в его команду», надо.

– Нашла бы себе Тимура, давно была бы в его команде. Не сомневайся.

Танька театрально вздохнула.

– И я бы пошла с тобой. И воздух там, и речка! – мечтательно закатила она глаза. – И мальчики симпатичные

Лена не удержавшись, засмеялась.

Вот уж, право, кто о чем?

– О, где они, герои былых времен? – продолжала кривляться Танюша. – Где они, берёзовые рощи?! Где, синие воды? Ну, а теперь, – захлопала она ресницами, – пока мы снова не поссорились, расскажи мне поскорей о твоем названном братце. Он красавчик?

Лена кивнула.

– Любовь была?

– Платоническая…

 Память услужливо нарисовала сцену в клубе.

 Лена поправилась:

– Ну почти.

– Почти? Это как понимать?

– Мы целовались! – улыбнулась Лена.

Подружка от восторга заверещала и в ладоши захлопала. Отчего –то она напоминала персонажа из «Женитьбы Бальзаминова» в исполнении Людмилы Гурченко, утверждающего, что она страсть любит признания в любви своих подруг.

– Он тебе нравится?

– Если я с ним целовалась, то как ты думаешь, нравится или нет?

– Ну, вот! Нет, чтобы красочно, ярко, с подробностями! Целовалась – и все. Как отрезала.

– Не писать мне бабских романов, – согласилась Ленка. - Постельные сцены никогда не удаются. Вот и Серега сбежал, – вздохнула она. – Гад лысый.

– Попробуй писать детективы? – предложила Танюшка.

– У меня склад ума не тот. Не аналитический.

 – Тогда ничего не пиши. Повествуй в устной форме. Давай! Рассказывай!

– Что рассказывать-то? Он мне нравится. Но это не способно изменить того факта, что Миша сын своей матери. Между нами не было и не может быть ничего серьезного. Но целуется он классно! Хотя, – Лена прикусила нижнюю губку, – если бы на трезвую голову, то может быть и ничего особенного? Я, правда, травку не курила. Но напилась так, что три дня потом, кроме как на сухой батон, ни на что смотреть не могла.

– Мне устроить ответную истерику с нотациями? – засмеялась Таня.

– Не надо. Я сама себя уж ругала-ругала.

– О! Тогда лучше я помолчу. Представлю, как тебе досталось, бедняжке!

Танюшка просидела у Лены почти до самого вечера. Вскоре после её ухода позвонил Серега.

– Ленусь, это я, – бодренько сообщил он в трубку. – Как ты там? Хорошо отдохнула?

– Нормально.

– Как дела?

– Нормально.

– Как настроение?

 – Нормально.

Он хмыкнул:

– Чем думаешь заняться? Я тут соскучился.

– Когда успел?

– Ну, мы давно не виделись. Может, погуляем? Погода хорошая. Возьмем пивка, посидим на лавочке?

– Не хочу.

– Почему?

Лена зажмурилась.

К чему тянуть с объяснениями?

– Потому, что мы с тобой больше встречаться не будем.

В трубке слышалось обиженно сопение:

– Как? Вообще, что ль?

Пауза.

– Ты что? – уже зло. – Даешь мне отставку?

–Да.

– Решила закончить наши отношения, и сообщаешь мне это вот так? По телефону? Здорово! Нашла кого-нибудь себе, да? Ты просто стерва! – возмущался Серега.

– Я знаю. А ещё я – тощая и белобрысая. И длинная. Ну, сам подумай, зачем тебе все это?

– Я бы хотел ещё раз обсудить...

– Серёжа, встречаться с тобой мы больше не будем. И обсуждать ту нечего.  Всего хорошего.

Лена опустила трубку на рычаг, обрывая между ними связь.

***

Пролетело две недели, в течение которых Михаил Лену ни разу не побеспокоил.

Ничего другого Лена и не ожидала.

Не ожидала, но все равно надеялась ошибиться.

Не ошиблась.

Зато регулярно доставал звонками Серега. Лена уже устала от него прятаться.

Со скуки она согласилась помочь Танюшке с устройством вечеринки, которую планировалось провести по поводу окончания летних каникул. И хотя она прекрасно понимала, что на этом празднике жизни умнее было бы не показываться, все равно пошла.

Гордыня восставала против того, чтобы позволить кому-то думать, будто новый Серёжкин роман её хоть чем-то задевает.

Вечер не задался с самого начала.

Сашка, позабыв про Танюшку, всё время торчал около крашеной блондинки. Лена нашла, (возможно, из сочувствия к Танюшке), что девушка, привлекшая Сашкины взоры, была излишне пухленькой.

Новая Сережкина пассия была о себе высокого мнения, и нарочито это демонстрировала, ни с кем, кроме самого Сережки, не общаясь. Она лениво растягивала слова в разговоре, хлопала тяжелыми ресницами, манерно поджимала губки, по форме напоминавшие бантик. Поведение её было довольно нелепым. Но, к собственной досаде, справедливости ради, следовало признать, что сама девушка была прехорошенькая.

Ребята, приняв спиртное в изрядных дозах, включили видик.

Сначала пришлось наблюдать за кровавыми играми Фреди Крюгера. Потом мальчишки перешли на «Дикие забавы Екатерина Великой».

Порнушка пользовалась успехом у мужской половины населения, в то время как женская оказалась заброшена и, не таясь, скучала. На экране пышные блондинки визжали и трясли грудями ненатуральных размеров.

Перед экраном мальчишки пускали слюни, тараща глаза и, судя по всему, были вполне довольны собой и жизнью.

Лена поняла, что больше так «развлекаться» не в состоянии. Залитая водкой скатерть, осовевшие кавалеры, лениво оттягивающиеся перед телевизором, оголяли нервы.

– Я домой, – твердо заявила она.

- Тебя проводить? – живо подхватила Татьяна.

Разгуливать по городу в двенадцатом часу вечера одной Лене не улыбалось. Да и как-то само собой выходило, что проводить девушек вроде бы как обязательно?

Угоревшей компании свежий воздух повредить не мог. Но, если женская половина на предложение Тани ещё лениво посмотрела в сторону двери, мужская не отреагировала никак.

Отрывать пятую точку от дивана, а взор от «Диких забав» рыцари явно не планировали.

– Сама дойду, - вздохнула Лена. – Не маленькая. Не заблужусь.

Таня посмотрела на Сашу ну очччень выразительно.

Безрезультатно.

– Пойду с тобой.

Танюшка была такой злой, что даже расстроиться забыла.

Выбравшись на прохладный, бодрящий ночной воздух, девушки признали, что отвратительнее вечера трудно себе представить.

– Давай закурим, что ли, с горя? – предложила Татьяна. – Сигареты по случаю дамские. С ментолом.

Сигаретный дым противно застревал в носу. Но сам жест – взмах руки туда и сюда, – успокаивал.

– Да, Лена, – прокомментировала Танюшка ситуацию. – Наши мальчики не фонтан.

– Это очевидно, – флегматично поддержала подругу Лена.

Докурив вторую сигарету, девушки загрустили.

По всему выходило, что попасть домой они смогут разве только пешком: за сорок минут не проехало ни одного автобуса.

Ловить попутку было как-то боязно. Посовещавшись, решили скоротать ночь в квартире с призраком.

До злополучного дома с остановки, на которой они топтались, было пять минут ходу.

Ни Татьяне, ни Лене перспектива ночевать в зловещем доме не улыбалась. Но обе сходились во мнение, что лучше призрак, чем полуночный маньяк-убийца.

– Мрачноват ночной пейзаж, – сказала Таня, как только они закрыли за собой дверь, отгородившись от ночного города.

Девушки с облегчением сбросили с ног туфли на высоких каблуках.

Танюшка прямиком прыгнула на диван.

У неё была отвратительно-вредная привычка сидеть на собственных ногах, в результате чего она их все время отсиживала и потом ковыляла по дому, как утка.

– А если бы я с тобой сейчас не была, ты решилась бы ночевать тут одна?

– Не решилась бы, – признала Лена.

– Пошла бы домой? Одна? Пешком?

– Да.

Таня состроила гримасу:

– Ну и где тут логика, скажи на милость? Ведь одну одинокую девушку обидеть гораздо легче, чем двух одиноких девушек?

–А нет логики, – согласилась Лена. – Зато факт. В этой квартире мне страшно. Даже когда я не одна.

– И даже с учетом выпитого алкоголя, – подняла Таня указательный палец к потолку. – Ладно. План «А». Быстренько умываемся и ложимся спать. Когда спишь, страх не так донимает, и спирт потихоньку из головы выветривается. Да, ещё, чур! я у стеночки!

– Почему это ты «у стеночки»?

 –А потому что я гостья. Гостям полагается отдавать все самое лучшее.

 – План «В»?

 – Отсутствует, – бодро сообщила Таня.

Девушки, постелив постель, одновременно нырнули под одеяло.

Болтать не стали. Потому что хорошего о прошедшем вечере сказать было все равно нечего. А плохого говорить не хотелось.

Вопреки ожиданиям, Лена провалилась в сон мгновенно.

Снилось, будто она вместе с матерью, умершими дедушкой и бабушкой, приехала в деревню.

В те годы, когда они ездили туда наяву, это был цветущий край. С два десятка домов затерялись среди душистых трав, яблоневых садов, черёмухи и вязов.

Но во сне долина покрылась густой тенью. Грунтовые дороги развезло, залило водой до беспролазного состояния.

Бабушка забеспокоилась:

– Как же мы выедем-то, Коленька?

– Да не беспокойся ты ни о чем, Ниночка. По траве проедем, по жнивью.

Марина хранила молчание, отворачиваясь ото всех.

Изба была такой же, как всегда – сенцы, прихожая, откуда приятно веяло прохладой и запахами хлеба и керосина.

Предвосхитив намерение Лены пройти дальше, дедушка вдруг неожиданно крепко cхватил её за руку:

– Ты, деточка, в дом-то не входи. Беги к матери, пока можешь. А то потом-то поздно будеn!

Опустив с ласкового дедушкиного лица взгляд вниз, Лена с удивлением заметила его ноги, все в глубоких язвах и струпьях.

Леденящие пальцы страха сжали Ленино сердце.

– Да ты, деточка, меня-то не бойся, – ласково, с жалостью проговорил дедушка. – Я ведь люблю тебя. Я предупредить пришел. Беги!

Лена побежала со всех ног к машине, которая вдруг оказалась очень далеко.

Бежать приходилось по залитому водой колючему жнивью. А ноги почему-то оказались босыми?

Вода была ледяной.

– Мама! Мама!

Кричала Лена на бегу, задыхаясь:

– Уезжать нужно. Они мертвые все!

Подбежав, ухватилась за руку женщины в черном балахоне.

Женщина повернула лицо, и Лена поняла, что это не её мать!

Узкое злое лицо незнакомки, с щелевидными глазами, заволоченные мраком, оказалось безобразным.

Истлевшая кожа стекала с костей вниз, свисая клочьями.

Острые зубы вонзились прямо в лицо. Резкая боль разлилась по телу…

Последней мыслью было: что же стало с мамой?

С её родной мамой?

Проснувшись, Лена села, чувствуя, как сильно колотится сердце.

В комнате было тихо. Очень тихо. Словно за окном не ездили машины; не лежал целый город.

Мучительно хотелось включить свет, чтобы рассеять остатки сна.

Лена осторожно, чтобы не разбудить спящую рядом подругу, выскользнула из-под одеяла и прошла на кухню. Жадными глотками, залпом, выпила два стакана холодной воды.

Ощущение ночного кошмара никак не проходило.

Тишину нарушил неприятный, скрипучий звук.

Лена обернулась.

Дверь в красную спальню, что напротив кухни, была распахнута настежь. Она увидела кресло-качалку, покачивающуюся взад-вперёд. Это она издавала тот самый неприятный стук.

Над спинкой кресла, серебром светились пепельно-пшеничные волосы.

«Это не наяву. Сон во сне!», – пронеслось в голове.

Природное живое любопытство толкнуло вперед:

– Адам?

Лена даже не прошептала – выдохнула это имя, перешагивая через порог комнаты.

Обойдя кресло, она с замиранием сердца представляла, что сейчас увидит его – автора дневника.

Среднего роста, как в детском стишке, «плечистый и крепкий», призрак когда-то обладал жилистым, гибким телом танцора или акробата.

Легкие вьющиеся волосы локонами обрамляли белокожее лицо с темными глазами. Кристаллики льда во взгляде делали его глаза совершенно жуткими. Тонкие, как у женщины, изогнутые брови и чувственные губы довершали портрет.

Юноша был красив той бесполой красотой, которую люди часто приписывают ангелам. Или демонам.

Призрак медленно поднялся, скрестил руки на груди и замер, склонив голову к плечу, в свой черед, рассматривая Лену.

Что полагается говорить призракам в приватной беседе?

Душеспасительную или сочувствующую речь?

Чур, меня?

Что?

– Ну, и каково оно там, после смерти? В зазеркалье за облаками?

Лена не заметила ни движения, ни дуновения, но в следующее мгновение руки призрака крепко, осязаемо легли на плечи, заставляя поразиться нечеловеческой силе, заключенной в тонком теле.

Сквозь материал ткани она чувствовала неживой холод жестких, как камень, пальцев.

А потом Лена увидела совсем иной мир. В нём небеса были низкими, затянутыми лиловыми тяжелыми тучами. Надо всем преобладал серый цвет.

Серым был клубящийся смог над бетоном. Серым отливали разбившиеся стекла, блестящие на асфальте. Серыми были существа, плетущиеся вдоль дорог – существа, теряющие пол и разум. Серым был сам воздух, превращенный в яд.

Серость.

Бесконечная тишина.

Сумерки, окруженные со всех сторон Тьмой и Злом.

Подняв руки, Лена уперлась мертвецу в грудь, стремясь оттолкнуть от себя, чтобы уйти от неприятных видений.

Видения оборвались.

Но на смену им пришло ещё нечто более странное.

Словно тысячи тонких сухих горячих языков обвивали тело, причиняя неземное, никогда неведомое прежде, невообразимое блаженство.

Стало удивительным образом безразлично, живой он, Адам, или мертвый. Святой или проклятый.

Его ласки отрывали от земли и заставляли парить. Сердце в груди замирало от удовольствия, трепетало, как птичка в когтях у коршуна. Как яркий флажок на сильном ветру. Как языки пламени.

Разум понимал, что она находится в опасности, но неразумное тело радостно просило о гибели, потому что гибель приносила наслаждение.

Получает ли скрипка удовольствие под ласкою смычка, когда руки мастера водят по её струнам? И если да, то не от того ли голосу скрипки нет соперниц под луной?

Лена и сквозь сомкнутые веки продолжала видеть темные, недобрые глаза, спадающие на лицо легкие, словно лунный свет, волосы.

Подняв отяжелевшую, непослушную руку, она ладонью прикоснулась к ним.

Адам!

Прекрасный и смертоносный маленький принц, тоскующий не по розам в неземной долине, а по плоти и крови.

– Мое зазеркалье? – выдохнул призрак. – Мое Седьмое Небо за облаками? Это Боль, нега и пыль. Таков мой Рай. Смерть, та, к которой я стремился когда-то – та, что является Смертью, теперь недосягаема.

Представь себе одну и ту же комнату, в которой никогда не бывает ни утра, ни вечера. В ней всегда одна и та же температура. Те же краски, книги, занавески, обои. Проходят дни. Каждый равен году, а год – тысячелетию. Перед тобою все тот же диван. Та же тяжесть в душе. Ты кричишь, думаешь, что где-то над потолком, обитает Бог, просто он не слышит тебя. И только сорвав голос, понимаешь: Бог, может быть, и есть, но ему нет никакого дела до твоих страданий.

Устав звать Бога, я позвал дьявола. А пришла – ты!

Лена казалась себе безвольной тряпичной куклой.

Она лежала в его руках, глядела ему в глаза, и растворялась без остатка в трех чувствах: влечения к этому непонятному устрашающему существу, ужасу перед собственными чувствами и сжигающему душу любопытству.

– Не верь тому, кто скажет, что умирать не страшно, – шептали призрачные губы. – Что умирать не больно. Смерть иная грань, не схожая с границей между Сном и Явью. Переходить её всегда мучительно, – страстно шептал призрак, словно объяснялся в любви. – Свечи, вода и кровь! Какими красивыми они мне когда-то казались? Лежать и смотреть, как кровь смешивается с прозрачной водой не страшно.

Страшно просыпаться, когда болят руки.

Страшно очнуться в мутной окровавленной грязи. В доме, в котором стены покрыты алой плесенью, подозрительно напоминающей растерзанную, трепещущую плоть.

Страшно жить в плесени, распространяющейся, разрастающейся, как раковая опухоль.

Смерть – не игра. За облаками нас не ждет ничего, кроме холода. Зазеркалье оборачивается душным деревянным ящиком, из которого не выбраться. Лишенный жизни и плоти, ты продолжаешь томиться. Продолжаешь чувствовать голод, жажду, желание, боль. Но нет им утоления, как нет конца. Таково Зазеркалье. Таков ответ на твой вопрос.

Лена вздрогнула, заметив, как глаза призрака поменяли цвет, потеряли насыщенную черноту. Стали белесыми, как у слепца.

В бесцветном пятне радужной оболочки расширенные зрачки казались особенно большими, делая взгляд пустым, безумным и голодным.

– О, Господи, – выдохнула она, отшатываясь.

Сухой, желчный, насмешливый хохот постепенно растворился в воздухе, медленно затихая.

Все исчезло.

Лена сидела на полу, чувствуя, как саднит ободранная на бедре кожа. Красные шторы, окаймляющие окно, пропускали в комнату рассвет.

В дверях с побелевшим лицом стояла Татьяна.

–Лена? – всплеснула руками подруга. – Да что с тобой?

– Мне кажется, я схожу с ума, – ответила Лена и, как раненая кошка, вытянулась на полу, щекой ощущая неровную шершавость ковра.

Наконец понимая, что должна чувствовать рыба, вырванная из воды резким движением беспощадного рыбака.

 

Глава 1

Подарок

 

Елена потянулась, зевнула и выключила телевизор. В комнате стало тихо.

Когда ты молод, то не видишь проблемы в том, чтобы бесцельно убить несколько дней, поделив себя между телевизионным ящиком и холодильником – впереди целая жизнь, ты не опасаешься стать банкротом. Есть даже определённая прелесть в том, чтобы превратиться на время в тупое животное, способное лишь пережёвывать и неважно что: колбасу, сериал или очередной телепроект.

Но всегда наступает он – момент Х, когда «низы уже не могут, а верхи не хотят». Лена чувствовала, как душа и тело устали изнемогать от безделья и отчаянно просят нагрузки.

Ребром вставал вечный вопрос: что делать? И как быть?

В сей драматичный момент и прорезалась трель телефонного звонка.

– Алло?

Голос её прозвучал раздраженно. Накопившийся от безделья негатив искал себе выход.

– Зайчонок? – вопросил баритон с другого конца. – Это ты?

– Конечно, я. Тебе прекрасно известно, что мама в это время на работе.

Собеседник тяжело вздохнул:

– Леночка, ты не в настроении?

– Когда я слышу твой голос, я всегда не в настроении. У тебя ровно три минуты, чтобы сообщить, что понадобилось, старче. Потом: «чао бамбино!».

– Я хочу увидеться, зайка.

– Твоя крольчиха проживает по другому адресу.

– Леночка, сердечко моё! Ну, ненужно так! Я приготовил тебе подарок. У тебя же недавно был день рождения…

– Как мило с твоей стороны вспомнить об этом впервые за восемнадцать лет! Но разве можно винить тебя за слабую память? Ведь в твоей жизни приключилась она, Великая Любовь, и всё остальное потеряло смысл. Мы с мамой стали незначительным, мелким и неинтересным. Скажу тебе, обидно пребывать в этой категории: «незначительно». Ты теперь для меня в ней же, папочка. Я не хочу тебя видеть. Подарков твоих не хочу. Мы обходились без сантиментов все эти годы? Продолжим в том же духе.

– Лена!..

– Тебе меня хорошо слышно? Слушай и запоминай: ни-че-го! Ни денег. Ни связей. Ни подарков. Ни твоей любви.

–Леночка…

Лена бросила трубку.

Никогда не назовет она этого чужого для неё человека таким простым и родным, естественным словом – папа.

Подарок он ей, видишь ли, приготовил?! Шёл бы он лесом!

Где он гулял со своими подарками, когда Лена была маленькой девочкой? Когда у мамы не хватало денег на самое необходимое? Когда красивые игрушки Лена видела только в кино? Кому он тогда дарил свои «подарки»?!

Где он был, когда заболела бабушка, а мама пропадала на трёх работах, чтобы кое-как свести концы с концами?

Его не было!

Он предпочитал жить в своё удовольствие, не вспоминания об обязательствах.

Лене не нужна такая любовь. Пусть задвинет её себе поглубже в упругую пятую точку.

Телефон заголосил снова.

– Лена?

На этот раз звонила мать.

– Звонил Олег. Говорит, ты не хочешь с ним разговаривать и даже слушать его не стала. Почему?

 – Ты ещё спрашиваешь?! Мама, он…

– Я хотела бы, чтобы ты вела себя как взрослый разумный человек, а не как маленькая избалованная девочка. Будь умницей – воспитанной, вежливой девочкой. Я никогда не учила тебя хамить. Немедленно перезвони отцу и извинись.

– Отцу?

Лена словно выплюнула это слово.

– Не стану я отцу звонить! Тем более не стану перед ним извиняться!

 – Ты меня слышала.

В голосе матери звенел металл.

 – Обижая его ты обижаешь меня. Мы вместе готовили этот сюрприз.

– Супер-сюрприз! Я в восторге! Что теперь делать? «Поезжай и будь любезна радоваться», да?! Он уже предал нас однажды. Как ты смеешь пускать его в нашу жизнь снова?!

– Перезвони ему, – отрезала мать. – Немедленно.

***

Марина с трудом сдержалась, чтобы не накричать на дочь.

Ей сложно было говорить на эту тему. Она не могла рассказать дочери о том, что без угрызений совести повышает их материальный уровень за счёт бывшего мужа и поэтому той стоит быть с отцом помягче.

Да, в свое время Марина была достаточно глупой и наивной. Поддавшись чувству ложной гордости, она отпустила бывшего мужа даже не пытаясь его удержать.

В результате всю сознательную жизнь мужественно сражалась с нуждой.

И проиграла.

Ей надоело проигрывать.

Только в романах добронравные героини выходят победительницами, а подлецы, вроде Олега, терпят фиаско. В жизни-то всё иначе.

Поэтому не лишним будет проявить гибкость, хитрость и смекалку.

Марина бывшего мужа давно не любила.

Она даже ненавидеть его перестала.

Многие годы Олег был для неё чем-то вроде тёмной фигуры на задворках сознания – фигурой, вызывающей со дна души горячий и горький осадок злобы на весь свет и ощущения, что она жалкая неудачница.

И вот, когда даже так бывший муж перестал для неё существовать, призрак вдруг материализовался.

Полгода тому назад, будучи в городе проездом, Олег решил убить оставшееся время, заскочив к бывшей жене. Сидеть на вокзале в ожидании поезда ему было скучно.

Купив торт, бутылку вина, что подвернулись под руку в ближайшем ларьке, он направился на встречу с прошлым даже предварительно не позвонив. Ему как-то не приходило в голову, что за истекшие годы «прошлое» могло проживать совершенно по другому адресу.

Перешагнув порог старого подъезда, Олег не мог удержаться от брезгливой гримасы. Бедность, грязь и тараканы таращились из-за каждого угла, из-под каждой ступеньки. Как, спрашивается, люди могут жить в таком бардаке?

Сам-то он давно обзавелся привычкой получать от жизни всё по высшему разряду.

Нажимая кнопку звонка, Олег представлял себе женщину, что откроет ему дверь ,с лёгкой презрительной жалостью. Тут не Москва. Пластические операции в маленьких провинциальных городках не в ходу.

Конечно, Марина теперь старая, с потухшим взглядом, с морщинками вокруг глаз и рта.

Дверь распахнулось.

На короткое мгновение Олегу показалось, что время повернулось вспять. Марина почти не изменилась. А если и изменилась, то только в лучшую сторону. Стала интереснее, чем пятнадцать лет назад, когда они виделись в последний раз.

Некрасиво тогда пришлось расстаться.

– Вот, я …тут… проездом,

Он махнул рукой.

– Ну, в общем, решил зайти. Можно?

И безуспешно попытался протянуть пожухлый букет роз.

Учитывая состояние букета, оно и к лучшему, что безуспешно.

– Проходи. Не запирать же у тебя перед носом дверь?

Чувствовал Олег себя неуютно. Ему было неудобно за дорогой костюм, за дешевые конфеты, за увядающие розы.

Оказавшись в маленьком коридорчике, оклеенном простенькими обоями, он испытывал ощущение, будто на машине времени возвратился в годы ранней юности.

В ясные осенние дни. В те времена, когда без памяти влюбился в кроткую девушку с мягкими шоколадными глазами газели.

Воспоминания шквалом накрыли его с головой, с ручками и с ножками.

Память унесла к тем далеким временам, где рычали КАМАЗы, пока люди забрасывали в их кузов убранную за день картошку.

Удивительно, но оказалось, что он до сих пор отчетливо помнил свежий привкус Марининых губ, органично сливающийся с горьковатым запахом дыма от сожженных листьев и вечерней прохладой.

Помнил, словно вчера, её милое личико, выглядывающее из-под сбившегося платка. Такое юное, трогательное.

Жаль, что потом пришлось её бросить ради другой. Тоже черноглазой. Но уже не лани – пантеры.

– Леночка дома?

Смущаясь, точно студент-первокурсник, спросил Олег, проходя в комнату.

– Нет. Но она должна вернуться с минуты на минуту.

В комнате с той поры, когда они жили тут вместе, мало что изменилось. То же фортепиано пылилось без дела в углу. Правда, с годами на нём появилось больше царапин. И цветов.

Цветы теперь поднимали головки не из детских разноцветных ведёрок, а из специальных пластмассовых горшочков.

Кресла и диван были старые. Стареньким был и телевизор. И ковер.

Старыми были тапочки на стройных, совсем девичьих ножках Марины.

Взгляд Олега, словно повинуясь действию магнита, скользнул по её фигуре к лицу, более тонкому и привлекательному, чем в девичестве.

– Зачем ты приехал? – спросила она, перехватив его взгля.

Что тут ответишь?

Самому-то себе признаться стыдно, что делать было нечего, времени свободного навалом, вот и решил посетить места прошлой боевой славы.

– Тебе не кажется, что после стольких лет мёртвого молчания твоё появление несколько… неожиданно?

Олег молча.

 – Твой визит неуместен, – повысила голос Марина.

Олег вдруг жалобно улыбнулся:

– Неприветливо встречаешь, хозяйка.

Всё стало только хуже, когда вернулась Лена.

Отвратительно и неприятно было стоять навытяжку, словно мальчишка на первом свидании и неловко шарить руками по измятой коробке конфет.

Высокая белокурая красавица (а ведь рост, как и стальной цвет глаз Леночка унаследовала от него!) враждебно, в упор рассматривала его.

Смотрела свысока, не произнося ни слова.

Ох, не нужно, не нужно было ворошить прошлое!

Увидев Лену, Олег понял, что молодость его прошла.

В потоке дней он не замечал тяжести сорока с хвостиком лет. Полностью оторвавшись от маленького провинциального городка, в котором родился, в котором оставил первую жену и единственную дочь, погруженный в работу и в привычный быт, Олег ни о чём ни разу не пожалел.

Он ни о чём не вспоминал.

А она, его дочь, успела превратиться из маленькой неумехи в молодую, цветущую, красивую девушку.

И эту девушку Олег совершенно не знал.

Вот так однажды оказавшись проездом в маленьком провинциальном городке, где жизнь текла размереннее и тише, чем в огромном мегаполисе, Олег пересмотрел свою жизнь.

И пришел в уверенность, что, несмотря на все его достижения, самое главное в ней он упустил. Не было у него тихих семейных радостей. Не видел он первого шага своего единственного ребенка. Не слышал первого слова. Не вёл дочь в первый класс…

***

Стоит ли ещё раз перезвонить?

Или так и придётся уехать ни с чем? С щемящей пустотой в сердце? Понимая, что некоторые ошибки исправлять поздно?

Сотовый завибрировал.

Олег выбросил докуренную сигарету:

– Леночка?

– Мама настаивает на нашей с тобой встрече.

Голос дочери звучал сухо, но все равно был лучшей музыкой в ушах блудного отца:

– Я буду ждать тебя. Столько, сколько нужно.

– Подъезжай к «Яне», часа через полтора.

И пусть её голосом можно было заморозить холодильник, но все-таки она согласилась увидеться с ним!

Возможно, им ещё удастся всё наладить?

В отличном настроении, насвистывая мотивчик легкомысленной популярной песенки, Олег направился бриться в ванную.

***

Лена согласилась увидеться с отцом лишь потому, что опасалась, как бы мать не устроила ей нагоняй.

Олег ей категорически не нравился. Она считала его надутым самодовольным индюком.

Когда солнце поднялось высоко, в комнате стало нечем дышать. В открытые окна вместо вожделенной прохлады вливалась лишь духота и топ противно лип к телу.

Двор напоминал огромную сковородку, на которую кто-то плеснул раскаленного масла. Деревья застыли, опустив измождённые ветви к земле в тщетном поиске прохлады. Потрескавшаяся, иссохшая земля была не в состоянии её дать. На высоком небе не было ни облачка.

Ни единой живой души поблизости. Все попрятались по домам, скрываясь от выжигающих солнечных лучей.

***

Олег не ощущал жары.

Его пальцы нетерпеливо барабанили по рулю, глаза напряженно выискивали среди прохожих знакомый силуэт.

Увидев дочь, он поспешно выскользнул из автомобиля, чтобы распахнуть перед ней дверь. Широкая улыбка приклеилась к его губам:

– Я уже начал волноваться.

– С чего бы?

Строптиво, точно лошадка, тряхнула головой Лена, усаживаясь на переднее сидение.

В автомобиле царила приятная прохлада. Кондиционеры отличная вещь.

 – Собираешься покатать меня? Это станет твоим подарком? – насмешливо фыркнула она.

Олег отрицательно покачал головой.

– Словно добрый волшебник привез из Москвы мне пятьсот эскимо?

– Нет. Ты скоро сама всё увидишь.

– Я заинтригована.

Без приключений они добрались они из северной части города в центр.

Машина въехала во двор пятиэтажной сталинки.

Дом нависал над одним из трех самых многолюдных городских перекрестков и был, по местным меркам, стар.

Внутренний дворик выглядел тусклым. Ветер и дожди милосердно оставили тусклые изображения грибков, цветных колец и зайчиков на турниках детской площадки, но у беседок из белого кирпича успела провалиться крыша и пол щедро осыпало битым стеклом.

Самое неприятное впечатление оставляли детские поломанные качели и перевернутые горки.

Лена в недоумении посмотрела на мужчину:

– Мы будет гулять здесь?

– Мы поднимемся по лестнице вон того подъезда. Подарок ждёт тебя наверху.

Подъезд оказался чистым и темным.

Широкие пологие лестничные пролеты под высокими потолками с непривычки давили на психику.

– Нам на пятый этаж, – сказал Олег.

Его длинные ноги легко подбрасывали тело от ступеньки к ступеньке. Элегантные кожаные туфли, едва касаясь кафеля, ступали беззвучно.

Площадка, на которой остановились Олег с Леной, выглядела особенно мрачной. Возможно потому, что лестница продолжала подниматься вверх, на чердак?

Олег повернул ключ в замке и театральным жестом распахнул перед Леной дверь.

– Та-дам!

Они шагнули в широкий, длинный, тёмный коридор, напоминающий по форме букву «Т».

Во второй, меньшей, половине, располагались спальня, туалет, ванная и кухня. Направо от входной двери распахивалась двустворчатая дверь в зал с высокими потолками и лепниной. Настоящий паркетный пол, крытый натуральными шерстяными коврами. Широкие дверные и оконные проемы.

Впечатляло. Особенно на фоне общей нужды девяносто шестого года.

–– Я хотел повесить жалюзи, но Марина сказала, что ты предпочитаешь шторы, – кашлянул Олег.

Подарок действительно дорогим.

Но на душе у Лены было отвратительно.

Неприятное это чувство, когда тебя покупают.

– Ты не рада? – огорчился он.

Лена промолчала.

– Знаешь, что? А схожу я в магазин, куплю нам что-нибудь к чаю? Ты здесь пока оглядись, освойся.

Отец суетливо, явно волнуясь, достал пачку долларов из барсетки:

–Тебе деньги нужны? Я дам. Не надо? Нет?

– Лишние деньги до добра не доводят, – равнодушно пожала плечами Лена.

– И то верно.

Она продолжала стоять до тех пор, пока не услышала характерного замочного щелчка.

Затем облегченно вздохнула. Словно сбросила каблуки.

Лена всегда чувствовала себя рядом с Олегом не в своей тарелке. Рядом с ним её охватывало такое чувство, будто в её внутреннем пространстве застряло инородное тело.

Обойдя квартиру, Лена задержалась в одной из спален.

Это была единственная комната, чьи окна выходили на юго-восток.

Взгляд упирался в старые полуразрушенные сараи, за которыми прятались частные дома, предназначенные под снос. Пейзаж производил гнетущее впечатление, которое только усиливалось яркими красными шторами и розоватыми обоями.

 Чтобы впустить прогретый летний воздух в «кровавый склеп», как окрестила Лена алую комнату, она решила открыть окно. Но, сколько не тянула за створки, рама не поддавалась.

***

– Как тебе понравился подарок отца? – спросила Марина дочку за ужином.

– Довольно мило с его стороны так разоряться на бедных родственников.

– Тебе понравилось?

Лена посмотрела на мать, прищурившись:

– Скорее нет, чем да.

– Это почему же?

– Потому что!

 

Глава 2

Гроза

 

Сережа числился парнем Лены вот уже второй год и поэтому считал себя вправе безапелляционно высказывать своё мнение по любому поводу.

– Клево! – сказал он, узнав о последнем визите Олега. – Вот бы мой предок отстегнул мне такой подарочек! А то от папаши никакой пользы. Привык матери в глаза заглядывать, да деньги на водку изо дня в день тянуть.

Вот уже битый час Серега исходил буйными восторгами.

Лена успела порядком заскучать.

– Теперь нам ничто не мешает пожениться. У нас роскошная «хата» в самом центре города! Ты могла бы подкинуть предку идейку насчет того, чтобы он устроил тебя на крутую работу? Типа, движений поменьше – бобла побольше. Если бы у нас свои бабосы были, можно было бы вообще ни о чем не париться. Сыграли бы свадебку, да и зажили бы, подруга!

Серёге и в голову не приходило, что его предложение может вовсе не показаться Лене таким уж заманчивым.

Пытаться что-то возразить на блестящие Сережкины планы, в которых все на свете складывалось «клево», «круто», «прикольно» да за чужой счет, значило даром терять время – всё равно не услышит.

– Может, сгоняем за пивчело? Треснем по бутылочке да рванем к тебе на хату?

–Хорошая идея, – скучающим тоном отозвалась Лена.

По крайней мере у неё будет пять минут благостной тишины. Сколько шума от одного вроде бы не занимающего много места, человека?

Но не прошло и пяти минут, как Серёга возвратился. Как всегда, с шумом и треском.

Молодые люди приступили к культурной части мероприятия под бодрый аккомпанемент телевизора.

Опустошив полбутылки оба почувствовали, как голоса действующих героев в телевизоре становятся расплывчатыми, а сами картинки делаются ярче.

– Ну, так как? Едем к тебе на квартиру?

Серёга прихлебнул пиво. Когда опустил бутылку, оно влажно, противно булькнуло.

– Ты говоришь там три комнаты?

– Три, – кивнула Лена.

– Клёво! Едем! К тому же, в случае чего, – многозначительно подмигнул Серега, – мы ведь будем там одни.

Никаких незапланированных случаев Лена на ближайшие десять лет не планировала.

С Серёгой так уж точно.

– Нам будет скучно, – вздохнула она. – Давай позвоним Танюшке с Сашкой?

– Зачем? – надулся Сережка.

– Вчетвером интереснее.

– Нам и без них хорошо, – его взгляд скользнул по её губам. – Мы ведь собираемся пожениться, правда? Так чего долго маяться?

 – Когда это я говорила, что собираюсь замуж?

Лена заранее приготовилась выдержать ругань и бесконечные обвинения. Серега не терпел, когда ему перечили.

– Мне только девятнадцать. Мне рано думать о замужестве.

– Другие-то думают!

В глазах Серёги сверкал гнев.

Квартира, большая квартира, красиво, по словам Лены, обставленная, грозила раствориться в тумане? Кто-то другой станет зятем состоятельного человека? Кто-то другой, а не он? Жизнь была к Серёге несправедлива.

Сережа искренне считал, что Лена обладает дурным характером.

По его мнению, она только и делала, что думала о себе: наряды, новая косметика, туфельки. Его мать не раз и не два говорила, что с такой женой, как Лазорева, носки придется стирать самому.

Серёга черпал свои знания о женщинах из порнофильмов и из разговоров с пацанами. И с экрана, и из разговоров на него маняще смотрел чарующий образ блондинки, с жестким, как на каркасе, бюстом, с плотоядным огоньком в глазах.

Подобные красотки не интересовались ничем, кроме секса. Это было клево!

Ленка, тупая тёлка, интересовалась всем на свете, но, когда однажды по простоте душевной он попросил её сделать ему минет, она кроила такое лицо, словно прямо сейчас стошнит!

«Серёженька, мы же с тобой толком не целовались даже!», – противно захлопала она ресницами.

Кому, скажите на милость, нужны поцелуйчики? Какая с них радость? Он от поцелуев не чувствует ничего. А кто из нормальных мужиков чувствует-то?

Все бабы одинаковы. Разоряйся на пиво, сухарики. А в ответ – никакого минета.

На мгновение Сереге стало себя очень жалко. Ведь мог же он иметь «соску» с губками широкими, словно она хочет его проглотить? У неё ведь тоже могли быть богатые предки? Но не пруха.

– Что надулся, как мышь на крупу? – засмеялась Лена.

Она и не подозревала о глубине переживаний своего бойфренда.

– Ты меня не любишь, – сказал Серёга холодно.

И чтобы утешиться вновь прихлебнул пива из бутылки.

– Любить сейчас не модно.

–Тогда давай трахнемся?

– А пошёл ты.

Лена с трудом дождалась конца их свидания.

Сначала они долго и трудно смотрели неинтересный ей фильм. Потом вяло целовались. При этом Серега все время противно слюнявил ей губы и грубо старался забраться в трусики.

Лена привычно терпела слюни и героически не желала расставаться с нижним бельем, как герой-боец со знаменем. После жарких объятий любви Серега перечислил все недостатки в характере возлюбленной. А затем, слава всем богам, бывшим, теперешним и будущим, наконец-то, ушел.

Стрелки на часах показывали половину пятого.

Скука сменялась раздражением. Наверное, жара и выветривающееся спиртное давали о себе знать?

Лена приняла решение прогуляться. На этот раз в полном одиночестве. А чтобы прогулка не была бесцельной, она решила навестить «Олегов подарок».

Полупустой салон транспорта, просевшего на старых, шестидесятого года выпуска, рессорах, громыхающего так, словно автобус прямо сейчас готовился отдать богу душу, казался древней колымагой. В открытое окно еле-еле вливался слабый ветерок, рождаемый движением машины.

«Остановите, вагоновожатый,

Остановите сейчас вагон!».

Глупая фраза крутилась и крутилась в голове всю дорогу.

Улица сделала привычный поворот.

Здания заводов сменились деревьями и зачахшими от жары клумбами, где томилась засыхающая от зноя красная герань.

Мимо проползла поливочная машина, собирая дорожную пыль в комочки.

– Жара-то какая! – проворчала сидящая напротив старушка. – Уж невмоготу прям! Хоть дождичком бы взбрызнуло.

– Будет дождь. И по радио, и по телевизору обещали – будет! – заверила её другая, с голубоватой сединой в волосах, женщина.

Люди брели по улицам словно сонные мухи.

Выбравшись из автобуса, Лена в ближайшем киоске купила колбасы, хлеба, десяток яиц и бутылку кока-колы. Навязчиво, несколько раз, посетила мысль о пицце, но до ближайшей пиццерии нужно было топать с пол-остановки.

Подъезд дома, с пятидесятилетней полутьмой, копившейся благодаря широченным подоконникам и стенам, влил в неё свежие силы.

Поднявшись на пятый этаж, Лена подошла к двери, теперь уже собственной, квартиры.

Доставая из сумочки ключи, она уронила взгляд на лестницу, ведущую на чердак.

Просто старая лестница, поднимающаяся вверх и исчезающая в темноте. Что тут страшного? Лена же не маленькая девочка? Почему она раз за разом пугается и лестнице производит на неё такое гнетущее впечатление?

Войдя в квартиру, Лена заперла за собой замок на два оборота.

Разувшись, прошла на кухню. Поставила продукты в холодильник.

Часы равномерно тикали, отсчитывая время. Не считая этого в квартире царила абсолютная, мёртвая тишина.

Когда в сумочке запищал телефон, Лена аж подпрыгнула от неожиданности.

«Нервы, однако», – усмехнулась она про себя.

Кстати, мобильник, неслыханная роскошь, тоже подарок Олега. Что ему икалось.

– Да? Алло?

– Лена?

Раздался в трубке взволнованный голос матери:

– Ты дома?

– Я на новой квартире.

– Там и сиди. Видишь, что творится на улице?

С северо-запада заходила огромная, сизая, словно беременная на последнем месяце, туча. По тротуарам, шагал ветер, покрывая землю шлейфом пыли.

– Передавали штормовое предупреждение. Пока гроза не пройдёт, сиди, пожалуйста, на месте.

– Я не жажду принять грудью натиск непогоды. Буду паинькой.

– Умница. Я могу не волноваться?

– С полным на то основанием.

Раз уж предстояло застрять, нужно благоустраиваться.

Переодевшись в халатик, Лена прошла на кухню, делать себе яичницу.

Разбив пару яиц на сковородку, пожалела, что не купила молока – можно было сделать омлет. Поставила на стол тарелку, дополнив этюд колбасой, подняла стакан с кока-колой:

– С новосельем!

Сумерки сгущались быстро.

Руки у Лены покрылись гусиной кожей, когда грохот расколол небо и землю на половинки, обливая комнату ослепительным, бело-синим сиянием.

Новый грохот, пронесшийся вслед за вспышкой, был громче предыдущего.

Чтобы скрыться от этого светопреставления Лена направилась в ванную.

Звук падающей воды всегда действовал на неё успокаивающе.

Ванная, отделанная зеркальным кафелем, с большим зеркалом в человеческий рост, в котором можно было видеть себя целиком, утопающую в белой пене, к сожалению, казалась совершенно неуютной. Словно декорация к фильму ужасов.

У Олега явно намечалась тенденция к позерству. Все, что он приобретал, отличалось чем-то нежилым, казенным.

Открыв кран, Лена с опаской повернула рычаг газовой колонки.

Огонёк, нерешительно затрепетав, побежал по предназначенным для него дорожкам ровной синей ленточкой.

Очередной грохот поверг Елену в панику.

По спине потянуло сквозняком – окно в спальне распахнулось настежь, и рама колотилась о стену, грозя рассыпать оконные стекла острыми брызгами на головы случайных прохожих.

Занавески разлетались по комнате.

В распахнутое окно летели порывы ветра вперемешку с водяными брызгами.

Бросившись к окну, Лена в глубине души была уверенна, что сейчас раму заклинит, но окно послушно закрылось.

В комнате вновь стало тихо.

После неожиданного проветривания остался запах грозы –озон и пыль.

В этот момент Лена приметила узкую щель под подоконником.

Ухватившись за выступ, потянула дверцу на себя, открывая. Такие ниши часто делают в брежнёвках на кухнях, чтобы домохозяйки могли хранить там консервированные овощи.

На полке лежали запыленные фотографии и старая, потрёпанная тетрадка.

У ребят на снимках были веселые лица.

Один из них держал в руке крупный овощ над головой другого, делавшего вид, что пытается дотянуться до свеклы.

С другого фотоснимка, явно сделанного в профессиональном ателье не меньше четверти века назад, на Лену смотрела хорошенькая блондинка, чем-то похожая на неё саму – те же прозрачные, светлые, глубоко посаженные глаза, высокие скулы над слегка запавшими щеками, полные губки. То же выражение лица – лукавое, насмешливое.

Лена любила копаться в старых вещах.

При этом можно дорисовывать в воображении недостающие детали интересной истории. Всегда любопытно заглянуть в жизнь других. Как будто подглядываешь в замочную скважину. Неприлично, но интересно.

Не задумываясь, она прихватила с собой тетрадку и направилась в ванную. Напустив в ванну розовато-белую пену, положив на стиральную машинку сотовый телефон, на случай если мама вдруг снова будет звонить, Лена уютно расположилась в теплой воде, раскрыв первую страницу.

За окном вовсю бушевала буря, раскатываясь громом и рассыпаясь молниями.

Лена приготовилась читать.

 

Глава 3

Дневник

 

Записи начинались с места в карьер, без предисловий, надписанных имен или фамилий.

Подчерк разборчивый, мелкий, косой и изящный:

«20 августа

На улице собирается гроза.

Люблю, когда небо становится лиловым, когда разрывается серебреными молниями на части под колесницу громовых раскатов.

Не умею любить жару.

Наверное, по натуре я слишком ленив, а хорошая погода побуждает к действиям.

В дождь можно безнаказанно лениться, ведь лень оправдана обстоятельствами.

Наконец-то пошёл дождь.

23 сентября

Красота сегодня на улице! Словно жёлтую китайскую парчу раскатали над зеленым шёлком. Воздух пахнем горьким дымом. В нем запахи пыли и дождя.

Весной тоже часто жгут прошлогоднюю листву, но нет такого аромата.

Погода «шепчет».

Мы с ребятами решили пойти в лес. Захватим с собой гитары и девчонок. Куда ж без них? Дальше благие намерения, скорее всего, как всегда, закончатся банальной пьянкой. Начнем обжиматься. Петь глупые песни. Неумело бренчать аккомпанемент на трех аккордах на расстроенных струнах и всё расстроится, распадётся, само собой.

Лена не поедет.

Она не похожа на других девчонок с нашего факультета. Спокойная, без претензий и амбиций. Одевается просто. Золотом, как ёлка, не обвешена. Мини весьма умеренное по отношению к тому, к чему у нас привыкли. Ни внешность, ни поведение, ни умственные способности не привлекают внимания. Дева целиком и полностью выдержанна в пастельных тонах.

Как она оказалась на нашем факультете – среде обитания дочек торговых работников и сынков директоров, понятия не имею. Чем её родители задабривали педагогических монстров, ума не приложу.

Остаётся думать, что Лена на самом деле учится на те отметки, что стоят в её табеле по успеваемости. Видимо, взяли её к нам для разнообразия, чтобы лекторам не скучно было преподавать, неся свой голос в пустыню ученических умов.

Её отец лётчик, мать простой бухгалтер на заводе. Нормальная среднестатистическая семья, с нормальными отношениями. Выходные и отпуска у них проводятся вместе, уходы и приходы домой единственного чада строго фиксируются. В семье имеется комендантский час.

Ну, и как прикажете развивать отношения в таких условиях?

Что, спрашивается, я нашел в этом цыпленке?

Не знаю.

Я не знаю, как мне себя с ней вести? Она по ресторанам не ходит, общих знакомых у нас кот наплакал. Среди моих «барышень» у неё подруг нет. Кроме «пока» и «привет», она никому из нашей компании слова не скажет.

Наши девчонки к ней тоже относятся вряд ли благожелательно.

Нужно будет поговорить с Наташкой, пусть сойдется с ней поближе.

1 октября

В общем, я не ошибся. Ничего особенного эта птичка собой не представляет. Но зато ореол невинности, что светится вокруг её фигурки, виден, как говорится, не вооруженным взглядом.

Дама относится ко мне с показной настороженностью, с осуждением напоказ. Не перестает бросать изучающие взгляды, словно я редкое экзотическое насекомое – симпатичное, но ядовитое.

Я предложил проводить её.

Елена Прекрасная отказалась.

Подумать только? Особенно не стараясь я, оказывается, завладел репутацией «Дон Жуана местного разлива».

Так она соизволила меня охарактеризовать.

Какая прелесть!

19 октября

Нельзя не заметить, что я ей нравлюсь (кому я, спрашивается, не нравлюсь?).

Постоянно ловлю на себе её взгляды. Несмотря на показной неприступный вид, вы, Леночка, такая лёгкая добыча. Несколько вечеров проведенных вместе; дорогое вино, цветы, парочка-тройка поцелуев (впрочем, хватит и парочки, тройка – явный перебор) и голова её пойдёт кругом.

Чем она может мне противостоять?

Что она видела в жизни?

Книги? Хм! Посмотрим, чему она по ним научилась. Может быть, и правда чему-то интересному?

21 октября

Я знаю, что веду себя, как лиса в басне про виноград. Я избалованный и законченный подлец. Это не поза. Это проверенный факт. В итоге ведь всё равно возьму то, что привык брать – мою драгоценную серую мышку; жёлтую птичку.

Но мне тоже иногда не чужды сентиментальные сострадания к жертве. Сострадание того сорта, которое испытывает кошка к заигранной ею мышке. Раздавишь лапой одним неосторожным движением, а что потом? Снова скука? Нет! Процесс игры интереснее еды!

Лена нравится мне. Настолько, насколько это для меня вообще возможно.

Не могу не умиляться её полудетской чистоте. Избавить её от девичьих иллюзий мой долг. Разве это деяние не благо? Нельзя же вечно жить во снах?

Меня порадуют её страдания. Её разбитые вдребезги девичьи иллюзии. Пусть после меня не останется ни клочка от плюшевого мирка в её душе. Я вытолкну её в мир, в котором пребываю сам.

Какое это утонченное удовольствие!

На вопрос,стоит ли недельная радость чужих страданийдля меняможет иметь лишь один ответ: да!

Стоит.

Если это радость - моя.

24 октября

Вчера допились до такой степени, что сегодня чувствую себя отвратительно. При взгляде на людей видятся не лица, а морды – мышиные, заячьи, свиные, лошадиные.

Что-то подобное встречается, кажется, у Уэллса на его «Острове доктора Моро»?

Я схожу с ума?

Впрочем, как сказал бы папаша: «Не грозит». Потому, что умом я, по его мнению, никогда и не отличался.

За окном снова дождь. Спокойный и тихий, по-осеннему нудный.

Асфальт блестит, словно его покрыли дорогим лаком. Отливает всеми огнями.

Почему же на душе так пусто? Так тоскливо?

Кто подскажет, как с этим бороться?

Как бороться с желанием победить тоску уже привычным способом?»

***

Лена перевернула страницу.

Чтение увлекло её.

Она полностью позабыла о грозе, что летала в городе по улицам.

***

«29 октября

За что боролись, на то, как говориться, и напоролись.

Или «сколько веревочке не виться».

Меня вышибли из института за аморальное поведение.

И правы. И давно следовало.

 – Ты деградируешь на глазах! Тянешь за собой других! У ребят не хватает ума держаться от тебя подальше! Катись к черту! Надоело прикрывать твою задницу!

Смешно он орал высокий лысый человек в сером костюме.

Я знаю, ему надоело дрожать перед моим папашей. Надоело терять самоуважение к себе. Гораздо проще раз и навсегда отрезать загнивающий палец. Даже с некоторым риском для всего организма – все равно легче.

Глядя на то, как он дёргался, потел и раздражался, я впервые подумал об учителях, как о людях. В не связи с профессией – просто как о мужчинах и женщинах.

Грустная картинка: учителя. Скучная.

Бедные, бедные училки, с их растрёпанными пучками волос над оплывающей шеей, в стоптанных туфлях, что на приличную свалку стыдно выбросить. В пресловутых обязательных очках, за которыми тускло, свирепо поблескивают их глазки. Так, кроме наших советских училок могут выглядеть разве что американские феминистки?

Интересно, какое время нужно женщине, чтобы полностью превратить себя в такого вот махрового чулка?

Год? Пять? Десять лет?

Ведь не родились они такими? Когда-то, наверное, тоже наряжались? Ходили на каблучках?

Или в эту сферу жизни они потому и попали, что на каблучках никогда не ходили?

Да, рядом с таким портретом, девчонки, вроде моей Наташки, кажутся в десять раз привлекательнее.

Наташка, Наташка! Нарядная, бойкая, себялюбивая. Пустая, скучная, надоедливая. Хорошо одетая, наглая, циничная. Красивая, сластолюбивая, испорченная. Прямо мой женский эквивалент.

Что потеряет мир, если люди, вроде нас с ней перестанут существовать? Станет ли ему без нас скучно?

Нет, положа руку на сердце. И мне грустно. Неужели же я, в самом деле, даже учиться нормально не могу?

Ну, не нравится мне этот «Культпросвет»? Ну, и черт с ним! Существует же масса других учебных заведений. Огромное количество других специальностей. Взять хотя бы технические ВУЗы?

Только вот в технике я ни черта не понимаю. И к физической работе у меня имеется стойкое отвращение.

Вообще я потерянная душа. Было у верующих когда-то такое понятие.

У атеистов его нет.

6 ноября

Иногда мне сниться странный, жуткий сон.

Будто я плыву на корабле ночью. На палубе развешаны разноцветные фонарики. Они светятся, отражаются в воде. Все вокруг искрится и переливается. Громко гремит музыка. Женщины, словно сошедшие с их, забугорного, экрана, размноженные Мерилин Монро и Бриджит Бардо, гуляют по палубам, подставляя лицо легкому ночному бризу.

Ветер играет надушенными женскими волосами. Женские груди трепещут под легкими, сверкающими тканями в предвкушении сладострастной ласки и неги. Глаза сияют.

Мужские руки покровительственно обнимают тонкие или полные гибкие станы.

И меня охватывает нестерпимое страстное желание иметь в своих руках точно такие же холенные, пышные, мясистые груди и бёдра.

Но я присутствую на празднике инкогнито. Я – бесплотный дух.

Отвернувшись от ликующей толпы, то ли воспаряю в небо, то ли корабль растворяется подо мной, расплываясь, словно сделан из морской зыбки?

Некоторое время парю над монотонно колеблющимися волнами. Холодно, колюче светятся звезды, недостижимые, непостижимые, далекие и прекрасные.

Затем вода расступается, и я вижу, как в глубины океана уходит женское тело.

Вижу бессмысленно распахнутые в никуда глаза на восковом лице, колеблющиеся вокруг лица темные длинные косы, напоминающие гигантские водоросли.

Выражение лица пустое – ни гнева, ни скорби, ни протеста. Ни обещания, ни угрозы. Ничего. Пустота. А черты красивые, тонкие.

И жуткие.

Но главная суть ночного кошмара не в лице, не в его выражении – кошмар заключается в медленном погружении.

Вода поначалу имеет лазоревый оттенок. Но чем глубже мы опускаемся, тем сильнее меркнет свет, тем плотнее окружающий мрак.

Меня охватывает ужас.

Я понимаю, что, увлеченный, слишком глубоко спустился, что назад не вернуться.

Я слабо пытаюсь сопротивляться, бороться. Но тело наливается свинцом, усталость смежает веки.

Неудержимо тянет вниз.

Тишина сменяется странными звуками. Непонятными, чужими, доносящимися из запредельной мглы, в которую несет меня мертвящий поток.

Я понимаю – вокруг не только темно, но и необыкновенно холодно. Делаю безуспешный, жалкий рывок, стараясь подняться наверх, на поверхность.

Лишь разворачиваюсь лицом к скупо пробивающемуся сквозь толщу воды солнцу.

Последний, живительный луч с трудом разрезает себе путь, прощаясь со мной.

Я смотрю на осколок света, понимая, что возможность видеть вот-вот оставит меня, что я останусь одни в мокром влажном Царстве Смерти.

Что лицо мое станет таким же бессмысленным, как у темного ангела, который увлек меня за собой.

А потом я больше ничего не вижу.

Волны качают, принимая в огромную колыбель, в ледяные объятия. Я не испытываю страха. Меня больше ничто не тревожит и не беспокоит.

Я чувствую, я ощущаю себя мертвым.

Я знаю, что мертв.

Психиатр сказал бы, что это сублимация.

Так и есть.

14 февраля

Сейчас ночь. Темно и холодно. То, что случилось – оно просто случилось и всё.

Есть вещи, которые трудно не то, чтобы вымолвить словами. Их в тишине не нашепчешь ветру.

Пусть слова исчезнут – одно вослед другому, как лепестки цветка в осеннюю бурю.

Открыть окно, туда, в ночь! Подставить лицо холоду и мраку, синему лунному свету, льющемуся с неба. И смыть, смыть с себя все воспоминания! Сорвать их вместе с кожей! Выжечь из мозга!

Но я знаю, это невозможно.

Придётся помнить.

Я не мог сделать ничего подобного? Но факт остается фактом – сделал.

Я? Или он?

Скорее он, чем я. Я ведь был слишком пьян.

Как нелепо, как неправильно судить других людей! Но как часто мы любим заниматься именно этим. Охаиваем других в гордой уверенности, что с нами, любимыми, подобного произойти не сможет.

«Только не со мной! Я-то не могу быть столь глупым, жадным, порочным», – как часто мы думаем именно так?

И как часто ошибаемся! Можем.

Я, по крайней мере, точно могу.

Меня ужасает даже не случившиеся, а то, как внезапно и в тоже время вполне естественно все произошло.

Я не педераст. Никогда им не был. Даже склонностей подобных за собой не замечал. Просто был слишком пьян для того, чтобы соображать. Вообще что-то соображать. И все.

В комнате тикают часы. Отвратительно долбит в уши ход их механических колес, маятников, или что там ещё есть в этих часах?

Может быть, не стоит все обострять?

Откуда мы знаем, что происходит у других, за закрытыми дверями и высокими стенами?

С другой стороны, какое мне дело до других? Самое страшное именно то, что нельзя уйти от себя. Нельзя притвориться перед собой другим человеком.

Я окончательно потерялся.

Я не знаю, что мне с собой делать.

Каждый мой новый шаг хуже предыдущего.

Скатываюсь в бездну, в хаос. Понимаю это, переживаю, но продолжаю делать за шагом шаг вниз.

Моя душа похожа на какую-то разлаженную систему, в которой надрывно визжит сигнализация и мигают разноцветные сигнальные лампочки.

Я хотел бы уехать отсюда. Далеко.

Туда, где много зелёной травы. Где прохладные тени. Где медленно журчит река.

Там толстый жёлтый шмель сонно и грозно перелетает с цветка на цветок. Там надо всем раскинулось чистое яркое небо, такое голубое, что от него кружится голова.

Проклятые часы!

Их стук действует мне на нервы.

21 февраля

Глупо устроено животное под названием человек.

Я схожу с ума от одной мысли, что могу потерять моего запыленного ангелочка и одновременно сам готов добровольно отказаться от неё.

Она смотрит на меня, как на сумасшедшего. Скорее уж она сбежит, чем попросит жениться.

Она для меня слишком хорошая. Почему меня сводит с ума её положительность?

Я думал, что полюбил её. Я уверен, что я её ненавижу. И боюсь признаться в этом самому себе. Как будто она сейчас заглянет мне через плечо.

Что бы она сказала, чтобы бы сделала, если бы поняла истинную природу моих чувств к ней? И какова она, эта чертова природа?

Временами мне хочется ударить её, сделать больно. Закатить хорошую оплеуху.

Почему я её ненавижу?

Почему не оставлю?

Это как больной зуб: трогать невыносимо; не трогать не получается.

Я пресытился ею. Она мне надоела. Её костлявая фигура мне омерзительна.

Потом понимаю, что ненавижу не её. Я ненавижу себя.

Я не могу Ленку бросить. Не могу Наташку бросить. Не могу перестать таскаться к Марине Дмитриевне, жене отставного майора и моего соседа. Не могу перестать трахаться с Костей. Не могу бросить колоться, пререкаться с отцом. Не могу смотреть в глаза матери.

Я хочу спать. Голова болит. И хочется выпить. Или шырнуться.

Но час поздний. Теперь уже, наверное, все давно закрыто.

23 февраля

О! Сегодня самый лучший день Защитника Отечества в моей жизни.

Я сам себе «угодил».

Сейчас запишу по порядку, как советует мой психиатр.

Черт, какое слово лучше выбрать? С чего начать?  И, это уже вопрос к себе, к любимому – зачем наедине с собой подбирать слова, смягчать выражения? А люди ещё хотят избавиться от цензуры. Ха-ха!

И так, наша связь, наш горячий и пылкий роман с Костей дошел до слуха моей очаровательной прелестницы. До желтенького цыпленочка, ангелочка с пощипанными крылышками.

Если точнее, не до слуха, а до взора.

Угораздило её припереться в самый неподходящий момент, когда мы с Костей лежали на диване и целовались взасос».

***

Лена отбросила от себя тетрадку, почувствовав, как от негодования загораются не только щеки, но даже уши.

Она была разгневанна, разочарованна смущена.

Зачерпнув горстями воду, плеснула в лицо.

Какая мерзость! Гадость! Гадость!

До сих пор автор денвника был ей симпатичен. «Герой нашего времени». Ну, недопонятый, не любимый роднёй, пресыщенный хладнокровной возлюбленной. Бывает. Имеющий, судя по всему, наркозависимость – плохой, очень плохой, категорически не одобряемый Леной поступок. Но удобоваримый. Проглотить который с грехом пополам, можно.

Но «целоваться с Костей», кем бы он, этот Костя, не был? Это уж слишком!

Лена чувствовала себя так, словно это она сама вошла в комнату, застав парней за худшим из всех видов разврата – мужеложство. Фу! «Голубой король»! Звучит почти красиво. На деле же отдает какашкой.

Лена потёрла виски, лоб, глаза. Что это она так разгорячилась? Ей-то, спрашивается, какое дело до интимных радостей неизвестного страдальца в далёком прошлом?

Но ничего поделать с собой она не могла. Злилась, и все.

Сходное чувство испытываешь, читая роман и симпатизируя главному герою. А потом он начинает творить глупости, отбивая всякое желание следить за его перипетиями.

В отличие от романа, дневник повествовал о реальных событиях. И от этого на душе становилось как-то неуютно и смутно.

И хотелось знать, что там было дальше с этим придурком.

В тетради ещё было много листов.

***

«Мы с Костей лежали на диване и взасос целовались. Я не слышал, как Лена вошла. Костя, наверное, тоже.

Картина была просто великолепная: я лежу на подушке. Костя, разгоряченный и мокрый, на мне.

«Мы жадно лобзаем друг друга».

Не берусь представить, что чувствовала Лена в этот светлый миг.

Что чувствовал я, тоже описывать не хочу. Это как во сне, в котором все одеты, а ты почему-то нагишом. Нюансов ощущений множество, но все сводятся к одному: нелепо и стыдно.

Итак, я смотрел на неё.

Выражение моего лица, слава тебе господи, я не видел, а Костя сделался нелепым и невменяемым – наполовину разъярен, до смерти перепуган.

Ещё бы! Праведник. Глава комсомола. Надежда института. Любимец публики и вдруг мужеложец! В этой роли мне-то хреново. А ведь мне паршивой овцой в стаде быть не привыкать.

Я бы здорово посмеялся над ситуацией, если бы не Лена.

У неё было такое лицо…

Она, наверное, ни о чем подобном даже и не читала, не слышала. А не то, что вообразить рядом с собой могла.

Бедная моя девочка.

Если бы я мог, я бы в тот момент с радостью куда-нибудь провалился.

Но проваливаться было некуда. Да и невозможно. Надо было как-то выравнивать ситуацию. А как, черт возьми?

Что говорить, когда любовь твоей жизни заходит и видит тебя наполовину раздетым, обнимающимся с другим мужиком, прижимающимся уста в уста, и ты не уверен, в течение какого времени сия картина стояла пред её светлыми очами?

Что сказать? Что у нас сеанс искусственного дыхания? Что он споткнулся и упал, а я его нежно утешил?

Костя вскочил, как ошпаренный:

– Мы тут… я тут… это не то, что ты думаешь!

Как будто он знал, о чем она думала?

Как будто подумать можно было что-то другое?

Итак, Костя оправдывался. Нелепее ничего не придумаешь.

Я же решил плыть по течению. Просто лежал и смотрел, куда повернут события.

Они, как и следовало полагать, никуда поворачивать не стали. Остались на месте.

Глаза Лены так и умоляли разубедить её в очевидном.

Ага, дождешься от меня. Как же? Врать я не мастак. Не люблю. Считаю ниже своего достоинства.

Поняв, что ничего из меня не выжмет, Лена прошла в туалет.

Я поплелся за ней. Так, на всякий случай. Не то, чтобы я её подозревал в суицидальных намерениях – я её для этого слишком хорошо знал.

Ну, может, помощь, какая потребуется? Тазик там подержать, или ещё чего?

Стоял рядом, заботливо держал в руках предварительно смоченное полотенце. Терпеливо смотрел, как её выворачивает наизнанку от отвращения ко мне.

Когда ей надоело сидеть в обнимку с унитазом, я протянул ей руку.

Но она с силой меня оттолкнула:

– Никогда меня больше не трогай!

С пафосом заявила рассерженная злюка, горя праведным негодованием.

– Никогда больше не смей меня трогать своими грязными руками!

Руки, кстати, в этой ситуации были единственным, что осталось чистым. Я их за головой держал.

Но ей до нюансов дела не было.

 – Никогда!  - почти прорыдав, завершила чаровница.

Ей оставалось только закинуть голову назад, ударив рукой по лбу и крики: «Браво!» – из зала обеспечены.

Я аплодировать не стал. Просто засмеялся в ответ.

Лицо её исказилось и, размахнувшись, Лена закатила мне такую классную оплеуху – закачаешься.

– Мразь! – прошипела она.

– Конечно, – согласился я с очевидным. – А ты не знала?

– Не знала.

Это уже с жалостным всхлипом.

Ну, за жалостью, это не ко мне. Я никого не желаю.

– Я хочу уйти!

– Разве я мешаю?

Я, правда, не мешал.

– Я никогда тебе этого не прощу.

– Я просить прощения не намерен.

Я никогда и ни у кого не видел такого злого лица, как у этой некогда милой девочки.

– Ты пожалеешь о том, что так со мной обошелся!

– Вряд ли.

– Я всем расскажу о вас!

– Сделай милость, – отмахнулся я. – С меня вся дурная слава, как с гуся вода.

Она встала, отряхнулась и ушла.

Костя причитал, стонал и охал.

– Да ладно тебе, – рассмеялся я, обнимая его за шею и увлекая к кровати.

Костя не сопротивлялся. Большой, как медведь, и послушный, точно теленок.

***

Зачем все это было нужно, спрашиваю я самого себя?

Ведь я не люблю мужчин – вообще. И Костю, как представителя нашего мужского племени – в частности.

Я болен. Наверное, это так.

Головные боли почти не проходят.

И мне хочется, чтобы боль стала больше, ярче. Поглотила бы меня полностью, целиком.

Я устал

Пойду шырнусь, иначе окончательно свихнусь от всех этих мыслей».

15 марта

То, что происходит в моей жизни настоящий кошмар. Непреходящий и непередаваемый.

Я ненавижу отца и брата. Мой отец ненавидит меня и брата. Мой брат ненавидит отца и меня.

И все из-за одной, весьма простенькой, меркантильной и глупой особы. Вот такая: «се ля ви».

И из–за чего (или кого), спрашивается, весь сыр-бор?

Она того стоит?

Она!

Вот кого даже ненавидеть я не в силах. Противно.

21 марта

Как глупо, продолжать существовать без всякой надежды получить радость от тягомотины, именуемой жизнью. Кругом грязь и грязь. Одна только грязь и похоть. Я встаю по утрам и понимаю – нужно убить время до вечера. И я его убиваю.Ничего нет, кроме бесконечных пьянок. Ничего нет, кроме кратковременных случайных связей. И бесконечного кайфа.

Нет НИЧЕГО.

Я не хочу больше жить.

Ненавижу себя, ненавижу людей.

Если бы верил в Бога, возненавидел бы Бога.

Мир – хаос. Человек результат случайного сцепления хромосом. Жизнь выходит из пустоты, и уходит в мертвое море пустоты.

Я слышал версию о том, что цель в жизни заключается, якобы, в том, чтобы посадить дерево, оставить след, дать жизнь потомкам? Но я завершенный и совершеннейший эгоист. Плевать я хотел на потомков с самой высокой точки планеты.

Я родился, чтобы умереть. Между двумя этими моментами я буду вынужден куролесить, ненавидеть, трахать случайных людей, растить кучу сопливых недоносков, в отцовстве которых на сто процентов никогда не смогу быть уверенным. Я должен буду впихивать в головы маленьких уродцев ненужные ни мне, ни им, истины.

Я буду изменять жене, потому что нет мужчины, рано или поздно не изменяющего жене, если только он не импотент, конечно.

Потом придет старость. Я стану зависеть от милосердия такого же ублюдка, каким был когда-то сам.

Потом – смерть.

Может быть Наташка и права, что не стала всего этого ждать? Что нашла в себе силы покончить с нелепым существованием одним движением ноги, выбивающим из-под тела табуретку?

Но почему она ушла молча? Так уродливо? Так отвратительно и некрасиво?

Она могла бы поговорить со мной. Просто поговорить!

А теперь – кому задавать вопросы?

Знала, белокурая сука, чем меня достать.

А впрочем, я всего лишь получаю сдачи. Ей, наверное, тоже было больно, плохо, раз она додумалась залезть в петлю?

Впрочем, не хуже, чем сейчас мне.

11 апреля

Подаем друг другу реплики, как плохие актеры. К чему в жизни это нелепое притворство?

Почему так часто приходится лгать? Гораздо проще было бы сказать друг другу правду.

Или мы лжем потому, что незнаем где, на самом деле, начинается реальность и кончается придуманный нами мир?

Существует ли он, объективный мир, не зависящий от нас?

Или на самом деле мир – это всего лишь то, что мы видим? То, как мы его воспринимаем, осмысливаем, осознаём? Он состоит из наших слов, поступков и мыслей. Из наших снов, слёз и улыбок. Из наших привязанностей и антипатий.

Для каждого из нас мир начинается в момент осмысления событий и заканчивается с последним вздохом. И нам не дано, как бы мы не стремились, заглянуть в душу другому человеку. Не дано понять, каким он видит дождь; какую насыщенность имеют в его душе цветовые оттенки.

Не дано, как не стремись!

Не потому ли мы хотим любви?

Чтобы наш образ отразился в другом человеке, оставил на нём след, как оттиск ноги в мягкой глине?

Чтобы этот образ оставался даже тогда, когда нас уже не будет этом мире сплошных иллюзий и миражей?

Наташка, Наташка! Вредный чертенок, как же я по тебе скучаю!

Как мне тебя не хватает!

1 мая

Приходила Лена.

Плакала. Обвиняла во всех грехах. Смотрела, как на мутанта с двумя головами.

Конечно, мутант, это я.

Ну не они же? Такие честные и порядочные?

«Я не могу тебя забыть, не могу разлюбить, не могу простить, – выспренно и витиевато рожала она высокопарную фразу за фразой.

– Да не нуждаюсь я в твоем прощении, – привычно бубнил я в ответ.

У меня не было сил проявлять дурной характер.

Вчера у нас у всех была такая незабываемая ночь.

– Я люблю тебя.

– Твои трудности. Мне на твои чувства, мягко выражаясь на…

Она выглядела такой чистенькой, такой беленькой, такой несчастной.

На мгновение захотелось погладить её по волосам. Сказать, что все будет хорошо. Захотелось взять её на руки поцеловать чистый лоб, кривящиеся в страдании губы.

Очень захотелось.

Мое тело хорошо помнило, какое наслаждение способна дать эта бесстрастная мразь, виртуозно играющая на нервах всех видов.

Оно, бренное и слабое тело, так и норовило предательски к ней потянуться. Хотелось до боли в чреслах окунуться в неё, вжаться, раствориться, как в очередном наркотическом сне.

Но я не стал. По опыту зная – хорошо будет не долго. Потом будет очень плохо. На душе.

Или на том, что от оной осталось.

– Не прогоняй меня, – всхлипнула она, ластясь ко мне. – Разреши остаться.

– Тебе не требуется мое разрешение, чтобы находиться в этом доме, – отмахнулся я. – Это скоро я буду вынужден просить разрешения у тебя.

Я схватил её за руку.

Лена перепугано пискнула. Может, и правда испугалась?

Всё-таки прикосновения к ней меня заводило, и по её взгляду было понятно, что наш падший ангелочек это прекрасно осознает.

– Не рассчитывай на продолжения, Леночка, - зашипел я, хотя знал, что все равно будет так, как она хочет. – Так, кажется, зовет тебя мой отец? «Леночка»?

– Адам, я…

– Сделай одолжение. Испарись!

Отшвырнул я её в сторону, как шкодливого котенка.

– Я не могу уйти, – увещевала она. – Не могу оставить тебя в таком состоянии.

Что мне было нужно ей ответить? И зачем?

Хочет остаться– пусть остается.

Я привлек её к себе. В конце концов, к чему мне теперь-то проявлять принципиальность?

Буду получать животное удовольствие. Раз иных мне все равно не дано.

28 июня 1976 года

Потолок низкий и грязный.

После ставшей уже привычной оргии, после безумств нашего миленького любовного квартета, все спят.

А у меня бессонница.

Я четвертую ночь не могу сомкнуть глаз. Буду философствовать, чтобы кое-как дотянуть до рассвета.

Почему, задаю я себе вопрос, раз больше все равно некому – почему, если трахаемся мы все вчетвером, традиционно считается, что псих – один я? Не мой отец. Не мой брат, который, как всегда, примерный и послушный мальчик. Не единственная девочка на троих мальчиков. А – я?

Жизнь полна парадоксов.

Леночка, Леночка. Вот как все обернулось. Твоя любовь ко мне тебя погубила, а меня твоя – не спасла.

Душа твоя закоптилась нашими семейными пороками. Потемнела, как стекло, покрывшееся копотью.

Ты смогла так легко вписаться в то, что ещё вчера-позавчера показалось бы тебе самой невозможным.

Теперь наши апрельские отношения с Костей кажутся милой шуткой, безделицей, на фоне всего, что произошло позже.

Из-за тебя, шлюха ты глупая, умерла моя мать, повесилась дурочка Наташка, у которой, оказывается, неожиданно сохранились понятия о том, что нормально, а что – нет.

Ты хороший стрелок, моя ведьмочка. Не промахнулась. О моих «пристрастиях» поведала сразу кому нужно. Наташка дальше сама себе все придумала, сама же в придуманное и поверила. Она, похоже, искренне считала, что у меня качественно иное мировоззрение.

Эх, Наталья! Не сказать тебе уже, что все у меня нормально. Так же, как и других. Не дала ты мне возможности рассказать, что спать с парнем мне было – никак. Это физически.

О моральном самоощущении распинаться не буду. Я был пьян. И в этом одна из причин.

Вторая причина, подвигнувшая меня, на сей «доблестный поступок», это желание побесить папочку. Такой свиньи полгода тому назад, даже он от придурка сына не ожидал. (Зато сам-то теперь как куролесит?).

Ну, а в-третьих, мне было интересно, смогу ли я сделать то, от чего меня тянет убежать подальше.

Остается с грустью поражаться собственной силе воли.

Я спал с Костей потому, что в характере у меня странный душевный мазохизм. Иного объяснения нет. С детства всегда делать то, чего страшусь.

Боялся темноты – заставлял себя искать её, где только можно. Чердаки, подвалы были моим постоянным местом обитания. Мать замучилась меня из них вытаскивать.

Спускаться вниз, за ступенькой ступенька, плотно закрыв за собой дверь и видеть, как тьма сгущается, как в ней не остается света очень страшно.

Самым жутким местом для меня был подвал. Я до сих пор туда не могу входить без содрогания. Мне казалось, что, если я заставлю себя пройти через этот подвал, который тянулся подо всем домом, я, наконец, перестану бояться.

Однажды, со мной произошел весьма странный случай, при воспоминании о котором и сейчас по спине бегут мурашки.

Я медленно ощупью пробирался по подвалу. Со всех сторон меня обступал липкий, душный, наполненный странным сладковатым тленом, похожий на запах прогорклых лекарств и скопившийся пыли, мрак. Запах формалина. Запах сгнивших тел, зарытых глубоко в земле, готовых вырваться на поверхность.

Запах сгущался.

А потом в темноте что-то начало светиться. Это были не кошачьи глаза.

Я видел (или мне только так казалось), длинные зрачки, горящие лютой злобой. Видел клыки. И бросился бежать, от ужаса не помня себя.

Даже не знаю, как я не заблудился, пока бежал, подгоняемый звуками шагов (или лап) за своей спиной.

Поскольку в десять лет я наркотики не принимал, и даже толком не пил, то бредом это быть не могло. Поэтому не знаю, что это было. Что бежало, преследуя меня, тяжело обдавая смрадным дыханием?

Лестница наверх, к спасительной двери, показалось такой длинной.

Бесконечной.

И когда я подбежал к ней, она оказалось запертой.

Сколько я не дёргал ручку, дверь не поддавалась. А сзади что-то приближалось.

 развернулся, прислонившись спиной к двери, вглядываясь во мрак. Уверенный, что это только глупые страхи. Что ничего не будет.

А потом…

Я не помню, что было потом. Что-то может и было. А может, только мое больное воображение.

Мать говорила, что искали меня около девяти часов, а когда нашли, я почти не дышал.

Я несколько часов пролежал в обмороке. У меня был тяжелый случай какой-то нервной болезни. Я даже говорить перестал. Боялись, что я окончательно сдвинусь.

Даже папаша утратил авторитарный тон и пытался учиться говорить со мной по-человечески. Он снизошел до чтения сказок!

Как только я получил возможность выходить, я снова спустился в подвал. После этого вся семья испугалась за папашин рассудок и мою задницу. До светлого открытия, что бить меня бесполезно, отцу предстояло прожить ещё несколько лет поэтому моей попе было серьёзно больно.

Наука впрок не пошла.

Мне мало что идет на пользу.

Вторым страхом были женщины.

Подростком я ужасно их боялся, потому, что был хилым, болезненным, и был уверен, что ни хрена у меня с ними не выйдет.

Слава богу, ошибся.

Я боялся боли. У меня низкий болевой порог. Поэтому мне обязательно нужно было клясться на крови при каждом удобно случае и вне такового. Я так часто резал себе руки и пальцы, что мать снова отвела меня к психиатру. (С этого и началось наше постоянное и непродуктивное сотрудничество с работниками психбольниц).

Я «честно» признался, что люблю, когда мне больно. И психиатр поставил диагноз и приписал таблетки.

Я сам читаю, что пишу, и думаю – ну на зачем, зачем, мне все это было нужно?

Наверное, зря я все-таки не пил приписанные мне лекарства.

Ответ на вопрос: «зачем», у меня есть. Потому что мой отец – садист. Даже наедине с самим собой не хочу развивать эту тему. Это – мое. Только мое. И ни с кем этим я делиться не буду

А ещё, в-четвертых, я боюсь темноты.

За последней чертой её не избежать никому. Это будет та самая темнота, из подвала, из кошмарных снов.

Все мы в детстве боимся темноты потому, что бессознательно ассоциируем её со смертью. И стремясь к жизни включаем свет.

Свет есть жизнь, а смерть – темнота в которой невозможно его включить.

Некоторые люди говорят, что не боятся смерти. Этого не может быть. Просто у них маловато воображения для того, чтобы представить, как это будет, когда ничего уже не будет.

Даже сознания, которое будет это «нет» констатировать.

Мы придумываем себе кучу целей. Веру в Бога. Добродетель. Всё только за тем, чтобы не видеть конечной темноты, ждущей нас в конце пути.

Но день пройдет, и карусель остановится.

И тогда Она придет.

Тебя сотрут, стряхнут и это будет все.

Ты НИКОГДА не проснешься.

Даже в памяти других ты испаришься быстрее, чем роса с листьев в теплый ласковый летний день.

Наше стремление к добродетели это взятка Небесам.  «Я буду хорошим, Боже, только дай мне надежду на вечную жизнь!».

Я не был хорошим.

И я не могу поверить в иную форму жизни.. Просто не могу.

Смерть страшна и бесповоротна.

А если нет иной жизни, то к чему нам включать цензуру в собственную жизнь? К чему разводить ложные идеалы? Все идеалы лживы.

Награды или кары не будет. Ничего не будет.

Я ненавижу жизнь, потому что чертовски боюсь смерти. Небытия. Темноты. Отсутствия сознания.

Я боюсь. А это плохой признак.

Значит, нам придется встретиться».

 

Глава 4

Спиритический сеанс

 

Закрыв тетрадь, Лена впервые задумалась о том, что человек практически в любой момент может перестать быть.

Как писал Булгаков: «Человек внезапно смертен».

Как это происходит?

Что испытываешь в момент перехода?

Существует ли иной мир?

Есть ли возможность проснуться и продолжить существовать в ином качестве или свойстве?

А если да, то где может существовать этот другой мир в нашей упорядоченной Вселенной?

Вопросов куда больше, чем ответов.

В конце концов, никто из живущих ныне на самом деле не верит в смерть. Нам всем кажется, что в последний момент кто-то там, наверху, персонально для нас сделает исключение, отменит смертный приговор, и мы останемся жить навечно.

Но на самом-то деле это невозможно.

Лена вскочила.

Почти остывшая вода колыхнулась у ног.

Она судорожно вытирала влажную кожу и повторяла про себя, как молитву: «Я хочу жить! Я хочу жить!».

В этот момент даже существования Ада казалось ей лучше, чем перспектива полного небытия.

Выбравшись из тёплой ванной в коридор, полный теней и сквозняков, Лена почувствовала, как липкий, необъяснимый, иррациональный страх струится по позвоночнику, оставляя на коже мелкую россыпь мурашек.

Когда только успело стемнеть?

Стрелки на часах показывали всего половину девятого. По-летнему – совсем день.

Монотонно долбили дождевые капли по оконному стеклу. Как ни странно звук, прежде всегда успокаивающий, теперь тревожил, даже раздражал.

Далекая серебристая зарница выхватила белый квадрат календаря на стене, повествующего о том, что на дворе стоит 20 июня 1996 года.

Гроза ушла на восток. Глухие раскаты грома доносились едва различимо, издалека.

Вот стол, стул. окно. Всё, как всегда. Всё, как должно быть. Не считая того, что сердце в груди бьется короткими, резкими точками.

Не считая того, что хочется бежать из этого дома со всех ног.

«Причина моего страха проста, – увещевала себя Лена. – Незнакомое место, гроза. Да ещё и этот дневник! Будь он неладен».

Хотя, если подумать, ничего страшного в дневнике не было. Да, речь в нем шла о весьма неприятных событиях. Откровенно смаковались грязные подробности о (если Лена всё правильно поняла) однополых и даже кровосмесительных связей. Противно, спору нет. Но ведь не страшно?

Почему же тогда от простой общей тетрадки в клеточку, спокойно лежащей в коридоре на подзеркальнике, расходятся волны удушливого липкого ужаса?

Почему рукописный текст, подобно нечистым потокам воды, распространяет вокруг себя заразу?

За окном опять прогрохотало. Гроза, развернувшись, возвращалась назад.

И тут Лена приняла твердое решение сбежать. Пусть даже бежать придется под проливным дождем и каскадом сверкающих молний, бьющих под ноги.

Она, вопреки доводам рассудка, торопилась выбраться в обезумевшее за окном пространство. Причем, по-детски страшась поворачиваться к темноте спиной.

Чего она боится? Буки из шифоньера?

Очередная вспышка синего света заставила лену кинуться к двери, на ходу надвигая на ноги босоножки.

Поспешно хлопнув дверью, она опрометью сбежала вниз, старательно избегая смотреть на ту часть лестницы, что убегала на чердак.

Пулей пролетев четыре пролета, Лена с облегчением выбралась из мрачного подъезда на умытый и одновременно исхлестанный дождем двор.

Но тут…

«Выключила ли я воду и колонку? – всплыла мерзкая мыслишка.

Лена не могла вспомнить, как ни старалась.

От мысли, что придется снова подниматься под синие всполохи молнии; снова идти мимо призрачной лестницы на чердак она почувствовала дурноту.

Она сейчас упадет в обморок. Или наплюет на всё, и не станет ничего проверять. Потому что, ну не в силах она войти в проклятую квартиру и пройти её от двери до двери!

За то время, пока её не было, «бука» вполне способен был выбраться на свободу.

Лена стояла и смотрела, как капли выбивают рябь по лужам; как стучат по рыжим, полинявшим стенам дома; как мочалят ветки высоких старых тополей.

Стояла, не в силах двинуться с места.

Конечно, чем иным мог для неё обернуться подарок Олега, как не злым кошмаром?

***

Когда Лена добралась до дому с неё лило в три ручья.

Марина только ахнула, увидев дочь:

– Ты сошла с ума?

– Точное наблюдение, – шмыгнула носом в ответ Лена.

– Ты что вытворяешь? Почему шатаешься под проливным дождём? Да ещё и без зонтика? Ты же можешь простудиться! – причитала мать.

– Ага. Сумасшедшая и сопатая – вот какая я буду.

– Немедленно в ванную! Потом переоденься в тёплый халат. Я пока приготовлю чай.

– Лучше сделай кофе, – буркнула Лена, чихнув.

Она побрела в ванну. Наверное, она будет очень, очень чистой – долгая ванна, холодный душ, горячий душ. Останется ли на ней кожа?

Горячий кофе бодрил.

В стенах родного дома страхи отступали и казались чистым ребячеством.

– Почему ты не осталась ночевать там? – спросила мать.

– Я у себя-то дома никогда одна не ночевала.

Марина улыбнулась:

– Испугалась?

Рядом с матерью мир снова стал безопасным.

– Мам, –спросила Лен, – а ты Олега ещё любишь?

Марина вздохнула:

– Не знаю. Помню, когда-то любила. Очень сильно. После нашего с ним разрыва сильно переживала, просто извелась вся. Как же я тогда ненавидела их обоих: и отца твоего, и его полюбовницу. Ненависть эта, понятное дело, была оборотной стороной любви. Спрятавшись за неё, я всё ждала, когда же Олег, наконец, одумается и вернётся.

Голос матери звучал обыденно. Руки мелькали над столом, готовя бутерброды с колбасой и с сыром, разливая кипяток по чашкам.

– А потом поняла: он не одумается. Никогда. И не вернётся.

 Марина поставила чайник обратно на плиту, и села напротив дочери.

–Вот тогда-то я и перестала его ненавидеть. Просто стала жить дальше. Если бы моя жизнь сложилась по-другому, встретила бы я подходящего человека, то давно бы, наверное, забыла о твоём отце. Будь у меня хотя бы дело, приносящее доход, позволяющий содержать тебя и себя так, как хотелось бы. Да я бы его тогда на порог не пустила! А так, сравнишь, чего добилась в жизни сама с тем, чего достиг твой беспринципный папаша, и от злости так кого-нибудь и покусала бы.

Олег, он для меня как проигранная партия, понимаешь? Всегда чертенок подзуживает отыграться. Так что пусть ходит. Пусть денежкой с тобой делиться. С паршивой овцы, как говориться, шерсти клок. Вот, он квартиру тебе подарил. Разве плохо?

– Кто знает? –тяжело вздохнула Лена. – От добра добра не ищут, а от зла добра не жди.

– Философов ты мой, – покачала головой мать.

– Он пустой, мам, – с горечью выдавила Лена. – Ничего, кроме шума дать не может. И подарки его, такие же, как он сам – пустые и ядовитые. Не нравится он мне.

– Бывают люди и похуже.

– Может, и бывают. Только ко мне они не лезут. И мне до них дела нет.

– Как там у тебя с Серёжей дела? –поменяла тему Марина.

Лена сделала несколько глотков и поморщилась – кофе остыл.

– Убиваем вместе время, которое друг без друга могли бы провести гораздо интереснее и с большей пользой.

– С этим мальчиком тебя никто встречаться не заставляет, – возмутилась мать. – Не хочешь, зачем это делаешь? Зачем парню голову зря морочишь? Он ведь не кукла, чтобы в него играть. Не понимаю я тебя, Лена. Совсем.

–А вдруг я его сегодня прогоню, а завтра пойму, что это была любовь моей жизни? Что я тогда буду делать?

Марина прищурилась:

– Ты сейчас, надеюсь, шутишь? Или серьёзно?

– Сама не пойму.

Марина покачала головой:

– Ты всегда говоришь чепуху. И в кого такая уродилась?

– В енота.

– А я склонна думать, что в дикобраза. Сплошные колючки.

Потянувшись, Лена поднялась из-за стола:

– Спокойной ночи, мам.

 Лена чмокнула Марину в щёку на прощание.

– У тебя назавтра экзамен намечается?

– Ну да.

– Всё выучила?

– Все выучить, как известно, невозможно. Всего, подозреваю, сами преподы не знают. Иначе лекции по бумажкам не читали бы.

– Только попробуй сдать экзамен на тройку! – не страшно пригрозила вслед мать.

Нырнув в кровать, Лена прихватила с собой умную книгу. Скорее для профилактики нелепым страхам, чем из ученического рвения. Хотя, что греха таить, вовсе не вредно немного освежить в памяти материал.

С сей благой целью она раскрыла учебник на заложенной закладкой странице:

«Кровь.

Жидкая субстанция организма, состоящая из плазмы, красных и белых телец, гемиглобина, переносящего кислород ко всем клеткам и тканям организма, – гласили строки. – Кровь несет питательные вещества и уносит продукта метаболизма.

Кровь протекает под нашей кожей, разделяясь на два русла…».

Строчки постепенно утрачивали печатную четкость.

Буквы затанцевали, вытягиваясь, принимая изящный, чуть наклонный витиеватый вид:

«Волны качают меня, расступаясь под тяжестью тела. Принимают в огромную колыбель, в ледяные объятия. Меня больше ничто не тревожит, не беспокоит. Я знаю, я чувствую, я ощущаю себя мертвым».

Книжка выскользнула из рук.

***

Во сне Лена вновь очутилась перед закрытой дверью квартиры, из которой сбежала тремя часами раньше.

В руках она держала кожаную сумку на мягкой подкладке. Ту самую маленькую дамскую сумочку – вместилище огромного количества вещей. Благодаря мягкой подкладке все попытки отыскать что-то в сумочном чреве, обречены на поражение.

Когда Лене всё же удалось ухватить кончиками мокрых, непослушных пальцев ключи, дверь распахнулась сама по себе.

За ней, как и полагалось, лежал коридор, освещенный мерцающим, неровным светом восковых свечей, плавающих прямо в воздухе.

За рифленой поверхностью двустворчатой двери, ведущий в зал, проглядывался человеческий силуэт. Он как-то странно дёргался, будто марионетка, исполняющая танец. То ломался под острым углом, так, что казалось, кости сейчас вылетят из суставов. То плавно кружился на месте.

Музыки не было.

Фигура танцевала в тишине.

Не задерживаясь, Лена прошла вперед, дальше по коридору, к ванной. У входа она остановилась, глядя в щель между полом и дверью.

Щель заполнилась чарующим, привлекающим внимание голубоватым сиянием. Свет был необычайно красив.

– Не ходи туда, – предупредил чей-то голос.

Лена пожала плечами. Она никого не обязана слушать. К тому же, она просто не сможет удержаться от искушения узнать, что способно так ярко и желанно светиться.

Она распахнула дверь.

В первый момент между яркими всполохами невозможно было ничего разглядеть. Свет клубился, будто пар.

Когда же видимость прояснилась, Лена увидела перед собой ванну, заполненную тёмной, густой и вязкой, как смола, кровью. Скользкие ошметки, плавающие, будто кусок мяса в наваристом супе, были ничем иным, как измельченными человеческими внутренностями, превращенными в осклизлые лохмотья, вперемешку с человеческими экскрементами.

Лена попятилась и наткнулась спиной на неизвестного незнакомца, который, воспользовавшись ситуацией, крепко обнял девушку за плечи, удерживая на месте.

– Не входи сюда, – зашипел некто недобрым, сипящим голосом прямо в ухо. – Не входи. Пожалеешь…

Лена проснулась, разбуженная собственным криком.

Из абажура лампы тускло светила лампочка, рассеивая вокруг себя ровный свет, легко скользящий вдоль дивана, похожего на уютно свернувшееся животное.

Свет трепетал на шторах, заставляя блестеть полировку комода и стола.

На крик вбежала мать:

– Что случилось?

– Приснился кошмар, – ответила Лена, зарываясь в простыню, будто в надежде отыскать у той понимание и защиту.

– Ты кричала так, что я думала, у меня остановится сердце, – недовольно буркнула Марина. – Побыть с тобой?

– Как все-таки хорошо, что я не осталась ночевать в том чертовом доме! - Лена поежилась. – У меня бы, наверное, к утру случился инфаркт.

Утром Лена мужественно выдержала пристальный изучающий материнский взгляд:

– Хорошо себя чувствуешь? – интересовалась Марина, наблюдая, как дочь вяло ковыряет вилкой в тарелке с яичницей. – У тебя блёклый вид.

– Перед экзаменом нервничаю, – нетерпеливо отмахнулась Лена.

Она опаздывала.

Когда явилась на остановку, Серёга нервно докуривал четвертую сигарету.

И был злой, как черт:

– Ты хотя бы раз в жизни, ну, скажем, в порядке исключения, просто для разнообразия, можешь прийти вовремя?!

– Прости, зая! Я проспала. Вчера до полночи анатомию учила, – оправдывалась Лена.

Спустя полтора часа она называла номер по кону доставшегося билета.

Усевшись за парту, пробежала глазами оба вопроса.

Первый касался кровеносной системы, второй – строения клеток. И тот, и другой Лена знала, что говорится, на зубок.

За Серегу она тоже не волновалась. У него были заготовлены «бомбы». Стащив пару дней назад в секретариате проштампованные листы, Серега заранее заготовил ответы на все билеты. Теперь осталось только воспользоваться случаем и поменять местами пустой лист на исписанный. Зная Серегу, в успехе предприятия никто не сомневался.

А вот подружка-Танюшка, сидевшая на соседнем ряду, то и дело делала большие глаза и гневно посматривала на сосредоточенно готовящихся к ответу друзей. Готовить «шпоры» ей всегда было лень. Учить что-то – подавно. В результате такой политики для Танюшки даже три балла были вожделенной целью.

«Кровь.

Жидкая субстанция организма, состоящая из плазмы, красных и белых телец. И гемиглобина, - записала Лена на проштампованном экзаменационном листе.

Неожиданно девушка ощутила резкую дурноту. Голову сдавило, будто железным обручем. Листок поплыл из-под рук.

– Лазорева?

Склонился над девушкой обеспокоенный преподаватель.

– Ты хорошо себя чувствуешь?

– Нет, – выдавила из себя Лена, – вернее, не очень хорошо. Можно я пойду отвечать следующей?

– Конечно, иди. Воды тебе не налить?

-– Не нужно, спасибо. Мне уже лучше.

С удивлением, окинув взглядом листок, Лена обнаружила, что тот, оказывается, исписан сверху до низу.

Когда она все это написала, хоть убей, Лена не помнила.

Потерев саднящие виски, обеспокоено подумала о том, уж не сходит ли она с ума?

– Лазорева! Вы отвечать собираетесь?

Лена ответила на «отлично», несмотря на все переживания, нарастающую головную боль, жару и ночные кошмары.

Выйдя из кабинета, она забралась на подоконник, поджидая друзей.

У ребят к третьему курсу сложилась традиция после экзаменов отмечать события маленькой попойкой.

Когда товарищи выбрались из лап экзаменующего препода, Лена предложила ребятам не шататься по низкосортным барам, а поехать к ней на квартиру и отпраздновать сдачу последнего экзамена чинно и благородно.

– А и правда? – поддержала предложение подруги Таня, – Любопытно посмотреть на подарок Ленкиного папаши. И повод подходящий! Едем?

Прихватив в ближайшем киоске классический молодежный набор – пиво, сухарики, сушеные кальмары и чипсы, друзья направились к Ленке домой.

- Что ни говори, все старые дома выглядят загадочно, – уронил Сашка, Танюшкин парень, пока они проходили под лепными высокими потолками, возвышающимися над широкими лестничными пролетами.

– Не загадочно, а мрачно, – возразила ему Татьяна, настороженно озираясь по сторонам.

Лена неожиданно почувствовала, что подруга её раздражает.

Та вышагивала перед Серёгой, нарочито вертя аккуратной круглой попкой. Взгляд Сереги то и дело соскальзывал на аппетитные Татьянины округлости. На Тане были нежно любимые ею брюки цвета «белой ночи» и черная коротенькая майка, оставляющие открытым гибкий, поджарый, как у хорошей гончей, живот. В ушах болтались длинные, чуть не до плеч, яркие пластмассовые серьги – девушка обожала все сверкающее и яркое. Волосы, темные, с неожиданными всполохами алого пламени, свободно развивались за спиной.

Рядом с жизнелюбивой, яркой, как канарейка, Татьяной, Лена чувствовала себя блеклой, серой и скучной забитой церковной мышкой.

В тайне она завидовала яркой внешности, легкому характеру, искрометному нраву подруги. И сейчас задалась вопросом: а не привлекает ли Таня Серегу, который, как она это знала, порядком подустал от их вяло текущих отношений?

Поднявшись на пятый этаж все посмотрели в сторону лестницы.

– Я думал, в доме пять этажей?

Серёга вопросительно посмотрел на Лену.

– Правильно думал. Лестница ведет на чердак.

В чёрном провале над лестницей свет таял, как сахар в кипятке.

Из темноты кто-то наблюдал за ними, затаившись.

Кто-то злобный поджидал благоприятного момента.

– Ты дверь-то открывать будешь? Или как?

Толкнул Лену в бок Серега, заставляя выплыть из мира страшных фантазий.

Лена поспешила провернуть ключ в замке. В распахнутую дверь навстречу им повеяло теплым воздухом.

Оказавшись в коридоре, все облегченно вздохнули.

Ребята, по непонятым причинам, решили расположиться в «кровавой спальне». Будь на то Ленина воля, она бы предпочла зал. Там просторнее и светлее. Да и к входной двери, если что, поближе.

Друзья уселись на пол, поставив между собой, посередине, тарелку с чипсами и солеными орешками.

Во влажной пивной прохладе было что-то успокаивающие. Наверное, именно поэтому спиртное быстро убывало? Все исправно на него налегали.

 – Здесь промозгло, – передёрнула плечами Танюшка. – Да что там промозгл – откровенно холодно! Странно. В такую-то жару

– Это потому, что здесь живет полтергейст, – неожиданно для себя сказала Лена.

Глаза друзей глядели с насмешливым любопытством.

– В комнатах с приведениями ведь всегда бывает холодно? – с извиняющейся улыбкой закончила Лена.

– И кто он? – оживилась Танюшка, жадно блестя карими глазами. – Твой полтергейст?

– Дух самоубийцы. Я вам сейчас кое-что покажу.

Лена выбежала в коридор за тетрадкой, которую оставила на подзеркальнике. Вопреки ожиданиям, та так и ждала её на полке.

– Видите?

Снова усаживаясь на пол, с таким выражением, будто притащила ценнейшую реликвию, победоносно явила миру Лена свою находку.

– Это дневник. Он принадлежал человеку, что жил здесь раньше. Я вам его сейчас почитаю.

И Лена прочла. Все. От корки и до корки.

Хотя и чувствовала себя при этом предательницей. Совершенно, кстати, непонятно, почему?

– Н-да, – протянул Серега, ухмыляясь, – абсурдная история. У хозяина дневника явно крыша потекла. Мужик так не должен чувствовать, ясно? И вести себя тоже так не должен. Извращенец хренов! При коммунистах такого не было.

– Это-то как раз при коммунистах и было, – позволила себе проявить сарказм Лена.

– Ребята, не ссорьтесь, – поморщилась Таня. – Кстати, а почему ты думаешь, что он покончил с собой?

– Мне так кажется. А ты думаешь иначе?

Пришел Танин черед пожимать плечами. Она не знала, что она думала. Она вообще-то предпочитала по жизни задумываться как можно меньше.

– Самое странное, что я тоже думаю, что акт сведения счетов с жизнью имел место быть, – дурачился Сашка. – Вот ведь дела, просто тетрадка в клеточку; и вроде ничего такого в ней и нет. А ощущение, будто в паутину сопливую какую-то вляпался.

Лена вздрогнула. Саша фактически озвучил её мысли.

– Ну ладно, хватит об этом, – хлопнул он по полу ладонью. – Мне вот кажется, что я знаю, чем мы все сейчас займёмся? Что скажете насчет небольшого спиритического сеанса? Кто – за? Голосуем!

Лене не понравилось, какой оборот принимало дело. Она успела пожалеть, что рассказала друзьям о своей находке. Но возразить против затеи друзей она почему-то не посмела.

Пока расчерчивали лист бумаги на две половинки, пока на каждой половинке писали: «да» и «нет», Лена утешалась мыслью, что при свете дня отечественная нежить, воспитанная гораздо лучше голливудской, будет действовать в рамках приличия и большего, чем худо-бедно пошуметь водой, себе не позволит.

Когда импровизированная гадальная доска была подготовлена, ребята уселись рядышком, предварительно зашторив окна тяжелыми гардинами Из-за этого свет в комнате стал ярко розовым. Что, по мнению Лены, было крайне неприятно, так как вызывало в памяти атмосферу ночных кошмаров.

Одиноко, над серединой листа, желтым всполохом, теплилась парафиновая свечка.

Блюдце быстро накалялось, становясь горячим, покрываясь изнутри черной копотью.

– Дух, обитающий в этой комнате, явись! Дух, ответь, ты здесь?

Тишина.

 – Дух, обитающий в этой комнате, в этой квартире – явись!

 Как все и ожидали, ничего не происходило.

– Дух, ответь, ты здесь? – продолжала упорствовать Лена.

– Не отзывается, – насмешливо фыркнул Серега. – Наверное, какого-нибудь петуха дерет на том свете.

– Дух, обитающий в этой комнате, в этой квартире, явись! Дух, ответь…

По комнате пронесся резкий, стремительный порыв ветра, от которого шторы на окнах заходили ходуном.

Волосы девушек заструились за спинами. Пламя свечи бешено заметалось и погасло, испуская темное змеящееся облачко.

Блюдце, которого никто ни касался, дрогнуло, завертелось вокруг своей оси, и принялось истерично метаться по бумаге. Зазвенело, подпрыгивая на одном месте, как мячик, и, расколовшись сначала на две половинки, затем словно бы взорвалось изнутри на множество осколков, разлетевшихся в стороны.

Порыв ледяного воздуха снова ударил в лицо с такой силой, что перехватывало дыхание.

Все стихло.

При дыхании из ртов вырывались облачка белого пара, как бывает при минусовой температуре.

Ребята продолжали ощущать яростную, злую силу, разлитую в воздухе и боялись пошевелиться – а вдруг все повториться сначала?

Сережка, самый ироничный и смелый за минуту до этого, теперь испуганно таращил глаза.

– Слышите? – трясущимися губами произнес Сашка. – Вода льется.

– О, господи!

 Лена побежала в ванную, почти уверенная в том, что там будет пусто и сухо. Что звук падающей воды окажется не большим, чем массовой галлюцинацией.

Перед дверью она замерла, на мгновение, вспомнив предупреждение из сна: «Не входи!». Но страх залить соседей оказался, как ни странно, сильнее страхов перед потусторонним миром.

Лена распахнула дверь.

Она была здесь повсюду – вода!

Падала, струилась, билась о стенки ванной. Что самое странное, вода была горячей!

Взгляд Лены метнулся в колонке. Разделитель стоял почти на максимальной отметке.

Лена потянулась, чтобы повернуть рычаг и выключить колонку. Руку ударило током. Отскочив, в испуге, она не сразу вспомнила, что колонка газовая. В ней не могло быть никакого напряжения.

Звук падающей воды стих.

Вода в ванной уходила через слив оставляя ванну пустой.

Даже капли не задержались на белых ровных боках емкости.

Резкая боль в руке заставила Лену опустить взгляд. Рядом с веной алел тонкий, не глубокий, кровоточащий порез, тянущейся вдоль синей жилки.

Дверь за спиной резко распахнулась. На пороге возник Сашка, бледный, испуганный и злой:

– Какого черта ты тут закрылась?!

–Я не закрывалась.

Взгляд Саши скользнул к кровоточащему порезу:

– Что это ты делаешь, мать твою?! Зачем?!

– Думаешь, я нарочно? – возмутилась Лена.

– Пошли отсюда скорее!

Сашка схватил её за руку и потащил за собой.

Лена и не думала сопротивляться.

Глава 5

Елена Григорьевна

 

Елена Григорьевна была красивой женщиной. При взгляде на неё на ум невольно приходило сравнение с хризантемой, стоящей на столешнице из дорогого богемского стекла в хрустальной вазе.

Глубоко посаженные серые льдистые глаза, точеные черты, густые прямые волосы. А ещё этот запоминающийся, берущий за душу, вкрадчивый грудной голос.

Она очаровывала холодом. Как змея, заползла в душу.

Мишка давно её знал её. Елена Григорьевна была давней подругой матери. Он привык относиться к ней, как к красивой взрослой тёте, не сомневаясь, что она, в свою очередь, видит в нем только сосунка, которому при встрече полагается приносить мешок сладостей и игрушки.

У Мишки и раньше случались романы с женщинами старше себя. Но в этот раз всё было иначе. Прежние отношения не вынимали душу из тела.

В тот вечер, когда они ввязались одновременно в тяжелые и сладостные для обоих отношения, Мишке навязали необходимость присутствовать на празднике взрослых. От такого не один нормальный подросток радости не ждёт.

Вечеринка проходила на арендованном стареньком пароходике, разукрашенном не в меру ярко. Горели разноцветные лампочки, трепыхались на ветерке разноцветные флажки. Взгляд белокурой красавицы отозвался искоркой, показавшейся поначалу неприемлемой, даже невозможной.

Елена Григорьевна подошла к нему первой.

Когда женщина наклонилась, взгляд Мишки невольно упёрся в её пышный бюст, полуоткрытый в квадратном вырезе топа.

– Я давно не танцевала, – роняли слова сочные, манящие, словно губы. – Пригласи меня.

Стараясь скрыть охватившее его возбуждение, Мишка трясущимися от желания руками обнял подругу матери.

Они медленно закружились в такт мелодии.

– Дурачок! – усмехнулась Елена Григорьевна, сжимая горячие Мишкины пальцы юноши своими, прохладными и твердыми.

Круто развернувшись на высоченных шпильках, пошла к выходу. Туда, где над импровизированным трапом сверкали разноцветные гирлянды.

Вслед за ней, Мишка двигался, словно привязанный, пока они не подошли к черному Фольксвагену.

Сев в автомобиль, Елена Григорьевна поправила зеркало заднего вида.

Её отражение холодно улыбнулось.

Пристегнулась, повернула ключ зажигания. Машина тронулась с места.

В ту ночь Мишка словно второй раз лишился девственности. Страсть захлестнула его с головой. Он полностью попал под влияние холодного взгляда, умелых рук, чутких чувственных губ; гибкого, несмотря на возраст, тела, которым никак невозможно было пресытиться.

Женщина играла на нём, как на инструменте, виртуозно.

Раньше Михаил не понимал, как это ради страсти мужчины могут идти на преступления, рисковать жизнью. Теперь понял.

Стоило в радиусе двух метров возникнуть Елене Левиной, как запах её духов на горячем теле лишал разума. Рядом с ней Мишка заболевал. Если её рядом не было, тосковал и ждал минуты, когда можно будет вновь почувствовать себя больным.

Простыни, мерцание свечей на прикроватных столиках, море дорогого вина – вот из чего состояла его жизнь.

Это напоминало наваждение.

***

– Лен, а в твоем доме гостей кормить вообще-то принято?

За время их тесного общения Мишка уже успел понять, что, если настоятельно не намекнуть на необходимость обеда, хозяйка даже не подумает настаивать на организации фуршета.

Левина в ответ состроила презрительную гримасу.

Ревниво следя за фигурой, она целыми днями сидела на гречке и сельдерее. Да и попросту не любила готовить.

– После шести есть вредно, – потянулась она как большая гибкая кошка.

Откровенно, на показ, зевая.

– А я все равно хочу есть, – упрямо настаивал Михаил. – У меня молодой растущий организм, между прочим.

– Ох уж эти молодые кобельки, – усмехнулась Елена Григорьевна.

Но направилась в сторону кухни, предварительно набросив на плечи Мишкину рубашку.

На её фигуре она смотрела просторным кимоно.

Через мгновение с кухни донеслись звуки падающей посуды и нецензурные ругательства.

Михаил рассмеялся. Его забавляло, что взрослая женщина ведет себя, как девчонка, пасуя перед сковородками.

Стремясь развлечься в отсутствии воюющей с поварешками любовницы, он потянулся к книжному шкафу, где больше половины века без толку пылились, томясь по читателям, шедевры классиков.

Заглянув за корешки книжек, Михаил натолкнулся на старый фотоальбом и не замедлил его оттуда выудить.

Изображения пухлых младенцев он пролистал сразу.

Фотографии взрослых Левиных задержали его внимание.

Мишка с интересом внимательно рассматривал неизвестных ему людей. Мужчину с суровым, жестким, замкнутым выражением лица. Женщину, хрупкой внешностью удивительно напоминающую сказочную фею-сильфиду. Угловатого подростка с быстрыми, как росчерк пера, чертами незапоминающегося лица – будущего мужа Елены Григорьевны.

Второго мальчика в детстве легко было принять за девочку, настолько приторным был его образ.

– Чем ты занимаешься? – резко спросила Елена Григорьевна, со стуком опуская поднос с едой на прикроватный столик. – Кто разрешал тебе рыться в моих личных вещах?

– Это семья ведь твоего мужа? – поинтересовался Миша, не обращая внимания на ворчание любовницы.

Левина сухо кивнула.

– Извини, – поцеловав её, покаянно промурлыкал вредный мальчишка, – я не думал, что тебя это расстроит.

– Меня это не расстроило, – отрезала Елена, забирая альбом.

– У твоего мужа был очень хорошенький братишка, – заметил Мишка.

– Только если ты любитель мальчиков, – презрительно скривила губы она. – Давай есть? Ты, помнится, умирал от голода.

Изящным движением кисти она накручивала на вилку бесконечно длинные, грозящие застрять в горле, спагетти. Масла на них явно пожадничали.

Макароны плохо проварились и были недосолены. По вкусу кулинарное творение больше всего напоминало подошвы армейских сапог, вздумай кто-то приготовить из сапог кашу, заменив ими топор.

Михаил мужественно не выказывал отвращение, поглощая кулинарный шедевр любовницы.

По крайней мере, одно достоинство у блюда имелось – оно начисто отбивало аппетит.

– Как ты относишься к страшным историям? – неожиданно резко отбрасывая от себя вилку, спросила Елена Григорьевна. – К мерзким, грязным историям с плохим концом?

К данному блюду как раз такой подливки и не хватало.

– Настороженно, – честно ответил Миша, отодвигая от себя тарелку.

– Этой историей, – задумчиво глядя куда-то перед собой, продолжала Левина, – закончилась моя юность. Когда мне было девятнадцать, я влюбилась. Предметом «сей страсти» стал младший брат моего мужа.

– Тот красивый мальчик с фотографий?

Мишка ощутил болезненный укол ревности.

– Его звали Адам. Адам Левин. Ещё до нашей первой встречи я многого, всякого о нём наслушалась. Городок-то у нас был маленький. А интересных событий и личностей и того меньше. Мало-мальски неординарная личность могла рассчитывать на то, чтобы сделаться героем провинциального романа.

У Адама была плохая репутация. Но его любили. Понимаешь, есть такие плохиши, они просто похищают твою душу. Было в Адаме нечто привлекающее к нему все взгляды. Он был как солнце. Холодное, колючее, грубое, порою жестокое солнце. Но, к нему тянуло.

Его любили однокашники. Любили преподаватели. Любили женщины. И, как потом выяснилось, – ироничная, недобрая улыбка скольнула по губам Елены Григорьевны, – любили мужчины. Но это выяснилось потом. Позже.

А по началу, когда Адам обратил на меня внимание, я была на седьмом небе от счастья. Я наивно полагала, что искренняя любовь хорошей, чистой девушки отвратит его от привычных пороков и дурных привычек. На деле же я, как выяснилось, мало представляла, от чего мне предстоит его отвращать.

Когда вскрылась их связь с одним из наших сокурсников, Костей Петушенко, ты даже не представляешь, что я пережила…

Елена Григорьевна тряхнула головой, словно отгоняя неприятные воспоминания.

Сухой смешок заставил Михаила потянуться к женщине, чтобы как-то утешить ту юную неискушённую девушку, которой она когда-то была. И которую больно, незаслуженно ранили.

– Мне казалось, мир рухнул, – продолжила она. – Как же я тогда страдала, мой хороший. Врагу не пожелаю ничего подобного. Вопреки всему, я ещё продолжала на что-то надеяться. Я все равно продолжала его любить.

Глаза Елены Григорьевны стали словно бы стеклянными.

Она настолько ушла в прошлое, погрузилась в воспоминания, что вряд ли помнила, понимала, с кем говорит.

– Назло Адаму, – только назло! – я стала встречаться с его старшим братом.

Братья совсем не походили друг на друга. Сложно было представить, что в шальном, дерзком, безрассудном Адаме текла кровь ростовщиков. (Его мать, несмотря на нехарактерную для этой нации хрупкость, была чистокровной еврейкой).

А вот в Андрее она явно прослеживалась. Можно сказать, била ключом. Он был надежным, предсказуемым, предусмотрительным. Меркантильным. И как полагается правильным мальчикам – скучным.

Мы с Андреем подали заявление в загс. А потом…

Елена Григорьевна поднялась и подошла к окну, рассматривая дремлющий город, усыпанный бусинами огней.

– Потом события приняли совершенно жуткий поворот. Лев Григорьевич, отец мальчиков, начал за мной ухаживать. Я решила не отвергать его ухаживаний.

Лицо женщины напоминала белую злую маску.

– Из мести! Понимаешь?

– Нет, не понимаю, – ответил Мишка внезапно севшим голосом. – Что было потом?

– Это сложно понять, я знаю, но …

– Что сложного? – пожал плечами Миша, в свой черед потянувшись к сигарете и глубоко затягиваясь едким дымом. – За одного сына ты выходила замуж для статуса, со вторым спала для удовольствия, а с отцом развлекалась из-за денег. Все очень даже понятно. Но выглядит не привлекательно, это точно.

– Издеваешься? – прищурила глаза любовница. – Ты ещё просто щенок, у которого молоко-то на губах не обсохло! Но, по большому счету, наверное, ты прав? Только давай пока оставим комментарии. Раз уж сегодня я решила исповедоваться, то выговорюсь до конца. И черт с тем, что ты обо всем этом думаешь.

По случаю нашей помолвки с Андреем мы устроили нечто вроде семейной вечеринки. Все прилично выпили и, так случилось, что мы оказались близки. Втроем, вместе. Понимаешь, о чем я?

Мишкины брови взлетели высоко.

Он присвистнул:

– Чисто технически интересно было бы на это посмотреть.

– Такое не приветствуется общественной моралью. Но это была незабываемая ночь, – медленно подбирая слова, словно в трансе говорила Елена. – Они была великолепны – все трое. Но и Лев Григорьевич, и Андрей были только вариацией темы. Мелодией был Адам. Только Адам, он один, всегда!

– Ну да, один. Двое других это так, бонус.

Левина машинально затянулась очередной сигаретой.

– Той ночью я видела Адама в последний раз. Наутро мы нашли его мертвым. Он вскрыл вены. Вокруг догорали свечи.

Свечи была повсюду. Свечи. И кровь. Вот так все и закончилось.

– Н-да, – взъерошив волосы, после довольно длительной паузы, изрек Миша. – Я узнал о вас много интересного, много нового, многого увлекательного, дорогая Елена Григорьевна. Мне до вас ещё расти и расти. Учиться, так сказать, и учиться.

Елена зло засмеялась:

– Ревнуешь?

– Нет, не ревную, – передернул плечами Миша. – Завидую.

И они принялись жарко целоваться, разгоряченные кто ревностью, кто воспоминаниями.

 

 

Около 3 лет
на рынке
Эксклюзивные
предложения
Только интересные
книги
Скидки и подарки
постоянным покупателям