0
Корзина пуста
Войти | Регистрация

Добро пожаловать на Книгоман!


Новый покупатель?
Зарегистрироваться
Главная » Два дня до солнца » Отрывок из книги «Два дня до солнца»

Отрывок из книги «Два дня до солнца»

Автор: Комарова Марина

Исключительными правами на произведение «Два дня до солнца» обладает автор — Комарова Марина. Copyright © Комарова Марина

Глава 1. Ловушка без выхода

― Я хочу вас убить.

Вилку так и не получается донести до рта.

В кафе шумно, пахнет горячим хлебом и еловой свежестью ― только закончился дождь. Солнечные лучи смело заглядывают в помещение, очерчивая собеседника золотистым ореолом.

Ему лет двадцать пять. Может, двадцать семь. Вроде обычный европейский тип лица, но внешние уголки век чуть приподняты к вискам, отчего кажется, что в его венах есть примесь азиатской крови. Странное ощущение, потому что сами глаза не тёмные: правый голубой, левый зелёный. И смотрят так, что голова почему-то начинает кружиться. Волосы светлые ― выгоревший ковыль под палящим солнцем. Прикрывают уши и касаются шеи. Кажется, в ухе серьга. Но не скажу точно, серебряный блик мог просто привидеться. На нём тёмно-серый костюм. Белая рубашка расстёгнута на две верхних пуговицы.

Длинные пальцы держат вилку и нож. Он увлечен своим обедом. И в то же время его слова совсем не вяжутся с таким стильным обликом и спокойным тоном.

― Простите?

― Господин Шуткач, вы меня прекрасно слышали, ― произносит он.

Кривая улыбка на чуть изогнувшихся губах. Брошенный взгляд, от которого зелено-голубой волной исходит нечто, что не дает шевельнуться.

И повтор совершенно нейтральным голосом, с лёгкой хрипотцой, которая похожа на шорох просыпающегося песка и скрип старой рамы:

― Я хочу вас убить.

― За что?

― За то, что ваши персонажи убивают моих.

Кажется, я ослышался. Или это просто настолько шумно в кафе, что всё смешивается в монотонный гул?

На меня снова смотрят. Почему-то становится холодно. Ветер, что ли, подул? И верно, окно распахнуто, а на улице хоть и конец апреля, но временами ещё прохладно.

Я не знаю, что сказать. Как нужно вести себя с психами? Нормальными такие разговоры не назовешь. Особенно учитывая, что с этим человеком я ранее никогда не виделся. Хотя внешность яркая, непременно бы такого героя написал.

Он сам подсел за мой стол, поинтересовавшись, свободно ли. Я не возражал. В это время здесь всегда много людей. Кафе уютное ― с интерьером под маленькую Францию с огромными окнами и массой безделушек на полках и барной стойке. Мягкие диванчики, широкие столы, улыбающиеся со стен девушки, которые собирают виноград…

Мы перекинулись парой ничего не значащих фраз о погоде и нашей весне, что дурманит медом цветочных деревьев и буйством зелени. Про кофе, который тут недурен.

Я невольно отметил, что он заказал латте с густой белой пенкой, посыпанной лавандовыми лепестками. Во рту вмиг появилась сладость сиропа, который обычно добавляют в такой кофе. Один раз попробовал и зарёкся. Не моё.

Но ему явно нравилось: с такой нежностью не обводят ручку чашки, где налита дрянь.

Всё было культурно. Прилично. А потом резко ― убить. Он говорит о персонажах… Значит, читал мои книги. Что за ерунда?

Он откладывает приборы. Тарелка чиста. Кладет деньги, не дожидаясь счета. Поправляет рукав ― мигает золотая запонка пиджака.

― Подумайте над моими словами, господин Шуткач, ― произносит он как ни в чем не бывало.

Я открываю рот, чтобы ответить, но он встает и проходит мимо.

― Подумайте и примите правильное решение, ― бросает на ходу.

Я чувствую аромат кардамона и лавра. И понимаю: так пахнет безумие.

Некоторое время сижу, не в силах пошевелиться: словно сковали по рукам и ногам. Затем вздыхаю и смотрю в свою тарелку. Паста с креветками уже не так привлекательна, как до этого. В желудке словно тяжелый камень, занявший всё пространство.

Аппетит испортился после такой беседы ― и неудивительно, но ходить голодным неправильно. Делаю глоток остывшего кофе. Хм, неужели мы столько говорили?

Беру телефон, открываю Автор.Тудей, пролистываю комментарии к последней главе. Так, часть ругает автора, что «опять на самом интересном месте», часть «с нетерпением ждёт проды».

Уж таковы реалии нынешнего автора электронных книг ― глава в несколько дней с цепким крючком в конце, чтобы читатель пришёл на следующий день. Каждый из нас по-своему раб истории. Только один её читает, другой ― пишет.

И мне… это нравится.

Чтобы признаться себе, что хочу зарабатывать на жизнь писательством, мне понадобилось несколько лет. А ещё ― смелость.

Возможно, в больших городах, услышав ответ на вопрос: «Где вы работаете?» ― «Я писатель», люди не заострят внимания. В городах поменьше на тебя… смотрят. Нет, смотрят.

Бездельник? Фантазёр? Просто странный парень? Что это за такая профессия для здорового лба ― писатель?

Никто не задумывается, что если книги есть, значит, их кто-то создает. И писатели живут среди обычных людей, пьют обычный кофе, едят яичницу на завтрак, ездят на маршрутках, стоят в очередях и… всё такое прочее.

У нас две руки и две ноги, потертые джинсы и кроссовки, оставившие тысячи следов на улицах, и… ветер в голове. Он настолько силён, что позволяет оторваться от земли и взмыть в миры, о которых никто не слышит. Выйти через распахнутую этим же ветром дверь, посмотреть на то, что не видят глаза окружающих, и вернуться, чтобы записать.

Я так часто слышал, что «писатель ― это не работа», что практически поверил. Был переводчиком в бюро. Но не прекращал писать. Мечтать, что когда-нибудь смогу стать знаменитым. Подержать в руках свою бумажную книгу, провести пальцами по матовому корешку, обводя пальцами буквы «Антон Шут».

Псевдоним я придумал ещё в восемь лет. С такой фамилией грех было его не взять.

А потом в мир офисных часов и так-надо-жить жилистым колоском, острыми локотками, расталкивающими серую толпу, влился Господин Фриланс. Появлялись знакомые, которые тоже умели выходить через двери сознания в другие миры. Накалывали на кончики пальцев боль и страх, жажду и бездну, веселье и смерть. И писали. Писали, несмотря на неверие окружающих, боязнь не соответствовать чьим-то ожиданиям, ужас перед разгромными отзывами и ещё хуже ― игнором.

Но у всех была мечта и желание добиться поставленной цели.

И мы добились.

Я пролистываю ленту уведомлений. Замечаю, что кто-то кинул награду. Четырёхзначная цифра.

Моргаю в недоумении. Кто так расщедрился?

Подпись: «Последней книге Горгонид».

Допиваю кофе, отодвигаю тарелку. Что за ерунда? «Горгониды приходят ночью» ― мой цикл, рванувший на вершину топа сайта. Детективное городское фэнтези про потомков Горгон, которые на самом деле не умерли, а просто перебрались подальше от греческих островов в Тавриду и тут уже живут много веков.

История внезапно зашла читателям, и я не собирался останавливаться. Там маячило ещё тома три, а то и больше. Какая последняя книга?

Имя пользователя ― Дан Ярасланов.

Хмурюсь. Профиль пустой, даже аватарки нет. Зарегистрировался год назад. Других книг в библиотеке нет, как и комментариев.

― Ещё что-нибудь? ― раздается над ухом приятный голос официантки: будто флейту окунули в мед, и теперь она звучит тягуче и сладко-сладко.

― Нет, спасибо, ― отзываюсь я. ― Счет, пожалуйста.

А пальцы сами летают над сенсорной клавиатурой, набирают в поисковике Да…н Яра… сла… нов.

Глупость, конечно. Но нужно проверить, мало ли.

Внезапно гугл выдает синюю россыпь названий сайтов на белом фоне.

Я замираю. Просто не верится…

На меня смотрят разноцветные глаза с легким прищуром. Зелёно-голубая волна, сбивающая с ног. Светлые волосы откинуты назад. На губах улыбка. В руке поблескивает золотыми гранями ручка, которой он оставляет автограф.

Дан Ярасланов. Писатель и литературный обозреватель. Интеллектуальная проза. Мистика. Хоррор. Лауреат премий «Большая книга» и «Ясная поляна».

Интервью, интервью, статьи, написано четыре книги. Это в три раза меньше, чем у меня, только вот мне такая популярность и не снилась. Другая ниша, другой жанр, другие люди.

Наверное, мне должно быть стыдно, что не знаю такого коллегу. Но… это разные миры. Я слишком далек от пиара, от встреч с читателями, от всего того, что происходит в больших городах и других странах. Впрочем, я даже не всё знаю про мероприятия Киева, что говорить о других.

Ярасланов… Как черт из табакерки. Я знаю, откуда ты взялся, но почему ты здесь?

Оставляю деньги и чаевые для официантки с голосом-медовой флейтой, накидываю джинсовую куртку и выхожу из кафе.

Солнце светит так ярко, что приходится надеть темные очки. Мокрый асфальт, подрагивающие на ветру листья деревьев ― свежие, словно умытые после апрельского дождя. Белые и розовые шапки цветов, над которыми деловито жужжат пчела.

Весна пришла. Весне ― дорогу.

Я решаю пройтись. Слишком хорошо на улице. Не хочется думать, что он приехал сюда, чтобы…

Убить вас.

Такого не бывает. Или бывает, если у человека не всё нормально с головой. Может, у Ярасланова какое-то психическое заболевание, заставившее всё бросить и приехать в Херсон, чтобы разыскать Антона Шута?

Глупость какая-то.

Я, кстати, упустил, где он там сейчас живёт. Явно не здесь, на пропыленным портовой пылью и прожженным знойным солнцем юге.

Рука сама тянется в карман за сигаретами. Тут же шиплю сквозь зубы: забыл купить. Приходится зайти в магазин. А, ещё надо воды взять и печеночный паштет для Фрони. Вообще-то Афрания, но мне он панибратство позволяет всей широтой своей кошачьей души.

Когда-то я подобрал его у подъезда, маленького и измученного, уже не надеявшегося, что кто-то из проходящих мимо людей обратит внимание на крохотную чернушку со смешным белым пятном на носу.

Сейчас Фроня ― здоровенный котище весом в шесть килограмм, свято верящий, что только благодаря ему я добился признания на литературном поприще.

Беру упакованный колбаской паштет. Взгляд невольно задерживается на рыжей девчонке рядом. Волосы у нее густые и волнистые, цвета ржавчины, свободно разметались по плечам и спускаются ниже лопаток. На молочной коже ― россыпь веснушек. Желтое платье, босоножки на танкетке, на левой ― потерся ремешок. Тонкая, худая, кажется, можно переломить пальцами. Руки словно веточки, косточки на запястьях так выпирают, что невозможно отвести взгляд.

Она берет творог и сметану, а потом резко поднимает на меня глаза.

Жёлтые, как жидкий янтарь, который по странному стечению обстоятельств вдруг растаял на солнце, напитался его лучами, вобрал в себя их жар.

Мне вдруг кажется, что невозможно дышать. На голову обрушивается волна зноя: тягучего, бездонного, невозможного. Он окутывает до самых щиколоток, связывает по рукам и ногам.

Исчезают окружающие звуки. Нет ни людей, ни мира вокруг.

Мы вдвоем, будто на Краю Света.

А потом она улыбается. На нижней губе появляется маленькая ямочка, словно не губы вовсе, а спелый плод, у которого примяли бочок.

― Разрешите? ― произносит она.

И я понимаю: надо посторониться. Сглатываю, смотрю на неё, как последний идиот. Неловко становлюсь боком, давая пройти. Она легко, как юркая степная змейка, проскальзывает между мною и грузным мужчиной, достающим из холодильника пельмени.

Едва задевает плечом. По телу пробегает ток. От неё пахнет сладко, с ноткой летних цветов и ветра. А ещё ― дикой сушью. Жаркая рыжая девчонка. Если бы меня спросили каким должно быть лето, я бы указал на неё.

Несколько минут стою, провожая её взглядом. Рыжие волосы слишком ярко горят, словно языки пламени, превращённые длинные упругие нити: ловят свет солнечных лучей и рассыпают вокруг.

Опомниться выходит, только когда она скрывается из виду, спрятавшись за стрижеными затылками и каштановым каре.

Я разворачиваюсь и иду к хлебному отделу. Беру нужное, оплачиваю и покидаю магазин.

На улице, разумеется, никого похожего на рыжую девчонку.

Наваждение какое-то ― будто меня забрали из апреля и швырнули в безумный июль, когда небо до ужаса синее, воздух замирает и тебе кажется, что ты плывешь по жаре.

Но нет никакого июля. Вот она весна, вот пакет с покупками и… улица с парой прохожих.

Хочется пожать плечами, но я сдерживаюсь. Сегодня определенно очень дурацкий день: сначала этот псих, теперь… теперь психом становлюсь я.

Нехорошо. Мне сегодня ещё текст писать, в психа поиграю как-нибудь в другой раз, когда устрою себе выходной.

***

Дома меня встречает Фроня. Вытягивает струной спину и пушистый хвост. Многозначительно смотрит, намекая, что пора есть. Это ты, хозяин, шатался не пойми где, а кот твой честно нёс службу в королевстве Спальния. Спал за себя, за тебя и даже за соседку ― очаровательную Анну Назаровну.

Поэтому, едва скинув обувь, кормлю кота. И только потом уже могу уделить внимание себе.

Включаю ноутбук. Пока он загружается, щелкаю кнопкой электрического чайника, достаю из шкафа фильтр для кофе по-вьетнамски. Прекрасное изобретение, позволяющее заварить кофе даже такому ленивцу как я. Все просто: на обычную чашку ставится металлический заварник в виде чашки поменьше с дном-ситом; ещё один фильтр ― внутри. Всего-то и нужно сыпануть одуряюще пахнущие кенийские зёрна, залить кипятком, накрыть плоской крышкой. Ждать.

Ждать, пожалуй, самое сложное.

Я сажусь за стол, снова открываю сайт, параллельно ― вордовский файл с текстом. Фон обязательно серый ― не так режет глаза. Терпеть не могу белый лист. Есть в нём что-то угнетающее.

Так, что тут на сайте?

Опять комментарии.

«Автор, зачем так? Я теперь не смогу до следующей проды!»

«Знаете, а вот сглупил Кирюха, конечно… Зачем было так неосмотрительно лезть в логово камнелюдей? Одноглазый сожрёт его на ужин не подавится».

«Да, ла-а-адно, Кир сам его скрутит и вернется к Альке. Кстати, а секс когда?»

Хмыкаю. Война войной, а секс по расписанию.

Кирилл ― главный герой романа. Потомок Горгон, расследует всякие аномалии. Алька ― его девушка и напарница. Одноглазый… тот, с кем лучше не связываться.

Встаю, забираю чашку с кофе и снова сажусь на рабочее место.

Некоторое время уходит, чтобы ответить на комментарии. Да, бывает, что их слишком много, на всё не ответишь, но я стараюсь. Мне нравится живое общение, тот самый фидбек, который дает автору почувствовать поддержку читателей, а читателям ― возможность создавать историю вместе с автором.

Взгляд цепляется за награду.

Ярасланов.

Фамилия такая… словно блики солнца прыгают между зеркалами, врезанными в черный металл. Черт знает, почему эта ассоциация. Металл, зеркала, ключевая вода ― такая, что аж зубы сводит.

Сам не осознаю, что снова открываю поисковик и пытаюсь понять, кто такой Дан Ярасланов и что ему может быть от меня нужно.

Фотографии. Выставки. Улыбка, которой можно разрезать напополам. Опять этот прищур. В голубой глаз словно опрокинули июньское небо, в зелёный ― майское разнотравье с осколками изумруда. Изумруд явно был с трещиной, с глубоким изъяном, но от этого только интереснее. И ходить по этой траве нельзя ― сразу ступни в кровь.

Вот Ярасланов подписывает книги в библиотеке. Вот выступает на презентации. Вот курит на улице.

Тиражи… хорошие тиражи.

И книги такие, со стильными, немного непривычными сетевому автору обложками. Лёгкая безуминка и двухцветная концепция.

Хмурюсь. В груди появляется раздражение, скребет когтями, тычет в экран с улыбающимся Яраслановым.

Смотри-смотри, Антон. Вон чего человек добился, пока ты тут пишешь своё фэнтези для мальчиков и девочек. Плевать, что последние давным-давно вышли из подросткового возраста.

Встряхиваю волосами, отбрасываю их назад. Откидываюсь на спинку стула ― она тут же чуть поскрипывает.

Это проклятая линейка успешности, под которую так или иначе мы пытаемся подстроиться. Не продал тираж ― неудачник. Не приняли рукопись в издательство ― неудачник. Пишешь для сетевой аудитории ― да у тебя же нет бумажных книг, не писатель! Отдаешь все в бумагу ― не имеешь солидного заработка за электронку? ― неудачник! Работаешь в несерьёзном жанре?.. Ну вы поняли.

Мудрость приходит позже. Когда перерастаешь свои юношеские мечты и страхи. Не стыдно делать то, что тебе нравится. Не стыдно писать развлекательную литературу. И то, что ты её не пишешь ― тоже не стыдно. Не бывает плохих жанров. Плохие писатели… Плохой писатель тот, у кого нет читателей. Всё остальное ― просто ярлыки.

И сейчас, глядя на Дана Ярасланова, я прекрасно понимаю, дело совсем не в том, что он пишет. А в нём самом.

Я быстро сворачиваю вкладку и возвращаюсь к файлу.

Надо работать.

Пальцы резче и громче, чем обычно отстукивают «Глава 12, где Кирилл попадает в ловушку без выхода».

 

Между светом и тьмой

8 лет назад

Человек — скотина недовольная.

Всё ему не так.

Вечно тысячи причин.

— Уж сердцу хочется весны, но осень только наступила, — задумчиво произнёс Железный, глядя в окно.

Мелкий дождь, ещё недавно накрапывавший, оставил на стекле прозрачные капельки. Горожане, шедшие по улице, поднимали воротники и ускоряли шаг. Ветер разгулялся холодный и злой, совсем не сентябрьский.

Огромный серый кот, сидевший рядом на мягком диванчике, выразительно посмотрел своими желтющими глазами на Железного. С немым вопросом: что за сомнительные выражения, господин провидец?

Тот чуть пожал плечами и отхлебнул чай: калиновый, горячий, с пятью ложками сахару. Дивно приятно, что последнего в «Милом доме» подают сразу и белый, и коричневый. Есть выбор. А Босенька — он кот, он не понимает прелести сахара.

И вообще заведение прелестное. Особенно на втором этаже. Столики, декоративные полки, старые книги. Печатная машинка в нише, к которой так и хочется прикоснуться. Но Железный сдерживался. А вот книги, грешен-грешен, брал и листал. Великолепные иллюстрированные издания с гладкими страницами и профессиональными фотографиями. Австрийские и английские. Роскошь. Просто роскошь… и часть интерьера.

Босенька что-то недовольно мурлыкнул и демонстративно повернулся к Железному заду, давая понять, что разговор на сегодня закончен. Будить только в случае, если рядом окажется запеченная курица. На крайний случай — мясо.

Железный вздохнул.

Вообще-то нехорошо с котами ходить по кафе, да. Но то, что он не один, обычные человеческие глаза разглядят, только если кот сам того пожелает.

Официант принёс картофель с грибами по-домашнему и тарелку с морковно-апельсиновым пирогом. С улыбкой пожелал приятного аппетита. Железный чуть склонил голову и, взяв салфетку, постелил её на коленях.

Почесал за ухом Босеньку, тут же раздражённо дёрнувшего кончиком хвоста. Хмыкнул и посмотрел на часы. Так-так, конец света что-то задерживается. А жаль. Пунктуальность ― наше всё. И опаздывать — ай-ай-ай.

Хотя… ждать в таком уюте вообще-то очень неплохо. Кафе премилое, а за окном — серая улица, сентябрьский Днепр и наглые голуби — вон как расселись на крыше соседнего дома.

Картошка оказалась ароматной и хорошенько сдобренной специями. Так бы и съел за раз всю тарелку. Но надо же себя держать в руках. Не только по части еды — вообще.

Торопливые шаги донеслись с лестницы.

Железный чуть улыбнулся. Так-так. Вот и… Кожаная куртка, кожаные штаны. Высокие ботинки со шнуровкой. На сгибе левой руки — шлем. Круглый, чёрный, отражающий свет жёлтых ламп.

Пахнет от появившегося дождём, ветром и ядом. Не понять каким — это накладывается контур будущего. Железный чуть нахмурился, зная, что ни с какими ядами Конец Света никогда дел не имел. Занятно. Просто каждый человек пахнет чем-то своим. Кто-то сдобой, кто-то машинным маслом, кто-то цветущей вишней, а вот этот – ядом.

Он сел напротив. Сцепил длинные узловатые пальцы, подул на них, пытаясь согреть. Такие пальцы бы музыканту, но не играют они ни на фортепиано, ни на скрипке. Их занятие — резать плоть.

Миг — на белой коже появилось что-то красное: вязкое, липкое, страшное… Капнуло на стол, медленно расползлось по шлифованному дереву, замерло бордовым пятном.

Железный отогнал не вовремя прорвавшееся видение.

— Замёрз. Опоздал случайно, — коротко бросил хриплым бархатистым голосом Конец Света.

Невинно посмотрел коричнево-чёрными, как пережженный кофе, глазами. Отбросил упавшую на лоб косую челку.

Стрижка у него современная, волосы как вороново крыло — гладкие, чёрные — так и хочется коснуться. И вид в целом небрежно-стильный.

— Как можно случайно опоздать, Володенька? — поинтересовался Железный, вновь принимаясь за еду.

В миру — Владимир Успенский, пластический хирург. Почти приличный человек. А среди своих — Конец Света. Пока ещё не в прямом смысле, но кто знает?

Тот пожал плечами, приподнял бровь и улыбнулся — одними губами. Железный в очередной раз восхитился непередаваемой мимикой. Театр очень много потерял в лице Успенского. Мышцы, кажется, способны были жить собственной жизнью, придавая такие выражения, о которых многие люди и помыслить не могли.

— Я бежал, как мог, — сообщил тот и поднял взгляд на подошедшего официанта. — Кофе. Горячий. С корицей.

Официант коротко кивнул и, поняв, что продолжения не будет, удалился.

— Что у нас? Конец света? — поинтересовался Успенский, собственно, за постоянное использование этого словосочетания и получивший прозвище.

Железный отодвинул пустую тарелку и придвинул пирог.

— Думаешь, я просто так позвал тебя поужинать здесь?

И хоть он старался говорить невозмутимо, всё равно проскользнули ехидные нотки.

— Рудольф Валерьевич, — медленно произнёс Успенский, — вы ничего не делаете просто так. Поэтому я весь внимание.

Железный одобрял такой подход. Альтруизм и душевный порыв, безусловно, прекрасны, но практичность должна превозмогать. Иначе получается всегда чёрт знает что.

Кофе принесли и поставили перед Успенским. Тот, не сводя взгляда с Железного, сделал глоток. В тёмных глазах появились вопрос и интерес.

— У нас, Володенька… — Железный откинулся на мягкую спинку дивана, протянул руку и взял чашку с калиновым чаем, — в этот раз, поверь мне, презанятнейшее дело. Хоть и малость непривычное. Приходилось ли тебе оперировать бога?

Конец Света поперхнулся кофе.

Железный растянул губы в улыбке. Вот так-то. А то слишком самоуверенно что-то всё выходит. А так… и на реакцию посмотреть, и душеньку потешить.

Бося приподнял морду и недовольно посмотрел на хозяина. Мол, всё бы тебе веселиться, старый пень. Впрочем, Железный с этим совершенно… ну, просто абсолютно соглашался. И с пнём, и с весельем.

— А если подробнее? — подозрительно уточнил Успенский, глядя на провидца.

Железный однако детализировать не собирался. Видения будущего — вещица ненадёжная. Только всё обмозговал, разложил по полочкам, сообразил как быть и тут бац! — всё поменялось.

— Подробнее будет в скором времени, — ответил он, вновь принимаясь за пирог. — Понимаешь ли, Володенька, Троим и Сестре опять спокойных дней не будет. Очень скоро украдут одну вещь. — Железный посмотрел на часы с чуть потёртым ремешком, охватывающим запястье. — Точнее, уже украли.

Взгляд Успенского стал мрачным:

— Рудольф Валерьевич, я вас не всегда понимаю. Зачем вы мне это рассказываете?

— А потому что скоро у нас будет очень весело, и ты сыграешь в этом веселье далеко не последнюю роль.

За окном вновь хлынул ливень, небо рассекло зигзагом молнии. Грохот на мгновение заложил уши. А калиновый чай неожиданно стал кислым-кислым.

Успенский нахмурился.

— Мне, что ли, искать украденное? — осторожно спросил он.

Железный кивнул. Положил руку на голову Боси и погладил. Кот оглушительно заурчал, но в жёлтых глазах блеснуло что-то жуткое.

— Нет. Но быть готовым, что оно повлияет на нашу жизнь.

— И что же это?

— Корона Юга, — последовал ответ.

 

Глава 2. Кто из вас чудовище?

Те, о ком не знает Антон Шуткач

8 лет назад

Мы подъезжаем к заправке около полуночи. На улице для октября совсем не холодно, но мерзко и сыро. Дорога практически пустует, лишь изредка, ослепительно сверкнув фарами, мимо проносятся машины. Воздух пахнет пылью, бензином и осенней свежестью.

Я ставлю байк на подножку, чувствую, как руки Ябо меняют положение. Пальцы в кожаных перчатках скрипят по моей куртке, от звука по спине пробегают мурашки. Особенно при воспоминании о его загнутых когтях и искривлённых фалангах.

— Нельзя останавливаться надолго, — тихо, почти шёпотом произносит он.

Но мне кажется, что низкий шипящий голос разливается вокруг ядовитой кислотой. Справа мелькает изогнутая тень, которую удается заметить лишь краем глаза. Она не принадлежит ни мне, ни Ябо.

Я осторожно убираю его руки и слезаю с байка. В ответ раздается короткое хмыканье. Потом видно пожатие плечами, будто он принял моё молчание за несогласие. Сквозь затемнённое стекло шлема не разглядеть выражение его лица. Ябо не шелохнется, чувствуется, что он наблюдает за каждым моим движением. Не приведи бог кому-нибудь ещё такого пассажира, но выбирать не пришлось.

— Я успею. Она не убежит далеко.

— Хочешь сказать, не догонит? Девочка Солнышко с длинной и острой косой? — шипит он, отчего кажется, что рядом шевелится клубок змей.

Я не отвечаю. Думать об этом не хочется. О странной девушке, которая преследует нас от самого Ужгорода.

К нам приближается заправщик. Из окон ближнего магазинчика льется яркий свет; двери бесшумно открываются, чтобы впустить работницу в красной куртке и кепке. Изогнутая тень скользит за ней.

Я быстро следую за девушкой и едва сдерживаю блаженный стон от мигом окутавшего тепла. Как же хорошо, клянусь всеми моими заказчиками! Если будет ещё кофе, то можно простить и ночную прогулку, и свихнувшегося бога за спиной, и ещё много чего. То есть, не бога… Но об этом сейчас думать не хочется.

Кофейный автомат стоит среди массивных стеллажей со всякой мелочёвкой вроде конфет, орешков и прочей ерунды.

После пары глотков двойного эспрессо во рту разливается приятная горечь, а жизнь в тот же миг обретает новые краски. Я бросаю взгляд в окно. Заправщик о чём-то говорит с Ябо. Того явно не устраивает столь жгучий интерес, однако он сдерживается и, кажется, даже что-то отвечает. Потом протягивает деньги и тут же прячет руку в карман, словно боится запачкаться.

Двери магазинчика опять раздвигаются, внутрь проскальзывает худенькая девушка в застиранном бледно-жёлтом плаще. Я окидываю её взглядом с ног до головы. Коричневые туфельки явно не могут согреть в такую погоду, а тонкие колготки едва защищают от ветра. Впрочем, любоваться этими ножками бессмысленно: они удручающе тощие и с явной кривизной, да и сутулится девушка непозволительно. Даже капюшон надвинула по самый нос, видать, чтобы не распугать лицом окружающих.

Я делаю ещё глоток, кидаю очередной взгляд через стекло, и… кофе застревает в горле. Ябо по-прежнему сидит на месте, но его руки в кожаных перчатках плавно скользят к шлему.

— Твою… — выдыхаю я, кидаясь к дверям.

Чокнутое отродье, опять за свои штучки!

Я врезаюсь во что-то мягкое, слышится тонкий вскрик, кофе плещет на бледно-жёлтую ткань. Девчонка едва не падает на пол. Я не останавливаюсь. Не надо бросаться ко мне под ноги!

— Что вы творите?!

Не слышу уже ничего. Ноги несут к байку, туда, где, скалясь в безудержной радости, безликой тварью сидит мой попутчик. Я подлетаю к заправщику, хватаю его за плечо и разворачиваю. Что-то отвратительно булькает, стеклянные карие глаза смотрят куда-то в район моего подбородка. Изо рта течет кровь, заливая ворот красной фирменной куртки. Нижняя губа разворочена, несколько нижних зубов выбиты.

Заправщик качается и падает к моим ногам лицом вниз.

О боже… Если ты где-то есть.

— Ябо! — рычу я. — Объясни с какой радости? Тебе же было велено не высовываться!

Он пожимает плечом, поднимает окровавленные белые пальцы и касается их губами, будто испытывает настоящее наслаждение. Хотя, может, и испытывает.

— Успокойся, Дима, лишнего он больше не сболтнёт. Не сможет. Но нас заправили, можем ехать.

Чертыхнувшись, я быстро бросаю взгляд на распростёртого на земле заправщика. Возможно, и выживет, но проблем нам не избежать. Ябо не торопится надевать шлем, а… неплохо бы. Смотреть ему в лицо — испытание не для слабонервных. Чересчур белая кожа обтягивает выступающие скулы и острый нос, впалые щеки, узкие губы в вечной кривой ухмылке, высокий лоб, искривлённую переносицу. Линия таких же белых волос почти не выделяется. Жуткая картина. Но хуже всего обстоит дело с глазами и бровями: ни того, ни другого у Ябо просто нет. Четыре продольных хрящевых нароста перекрывают часть лица между лбом и серединой носа, идут чуть наискось. Издалека можно решить, что он просто изображает шутовской фейспалм, выражая отношение к этому миру. Но если я уже как-то привык, то вот обычным людям лучше такого не видеть. И о скверных манерах не знать.

За спиной что-то хрустит. Ябо шипит и изгибается, будто дворовая кошка, увидевшая огромного пса. Оглядываюсь: смолистое пятно на асфальте, которое я принимал всего лишь за игру теней, вдруг начинает расширяться и набухать, пульсируя огромным сердцем.

«Кровь! — вспыхивает в мозгу. — Их привлекла кровь! Ну, Ябо! Откручу голову, едва доберёмся до гостиницы! И не посмотрю, что ты бог!»

Тень вытягивается, превращается в огромное веретено, застывает перед нами. Бежать уже поздно. Я не успею даже сесть ― на меня сразу кинутся. Триги имеют мерзкое свойство бросаться на движущиеся цели. Во рту становится кисло. Отбиваться от сумасшедших преследователей Ябо попросту нечем.

— Представление начинается, — мелодично воркует он за моей спиной, но насколько можно судить, тоже не шевелится.

Сердце гулко отмеряет секунды. Колено неожиданно простреливает боль, напоминая, что ещё совсем недавно я приземлился им на асфальт, ― когда спрыгивал со стены, окружающей особняк некоего пана Штольни. Дважды уже получалось спастись от триг, попросту замерев изваянием. Тогда они, словно не найдя ничего интересного, исчезали. Но здесь заправщик, который, может, уже труп.

Веретено, вращаясь вокруг своей оси, огибает меня. Замирает, словно приглядываясь, желая увериться, что выбрало правильную жертву. Дыхание Ябо становится тяжёлым и частым.

— Убью, — произношу я одними губами, лихорадочно соображая, что делать.

В дверях заправки неожиданно появляется та самая девчонка в жёлтом плаще. Она зябко ведет плечами и ускоряет шаг. Трига, словно гончая, кидается в её сторону.

Меня охватывает ужас. У девчонки ни единого шанса. Я хочу рвануть к ней, но Ябо вцепляется мне в руку и тянет назад:

— Быстрее, уезжаем!

— Но она погибнет!

Женский крик не дает ему ответить. Режет по ушам мерзкий звук, будто пила касается металла. Я замираю на месте. Огромное веретено корчится и извивается у ног девчонки, как дождевой червь. В нос тут же ударяет мерзкий запах горелой плоти. Девчонка поднимает голову, и меня пробирает дрожь. Взгляд явно не подходит для юной девушки, глаза горят какой-то тусклой зеленью, а на их дне отражается кромешный ужас. И скрытое, неясное предупреждение.

Внутри всё орет: беги!

Ябо что-то говорит, но не получается расслышать, и я, быстро сев за руль, просто срываюсь с места.

Ябо тихо охает и вцепляется в меня, чтобы не слететь с байка.

Я несусь как сумасшедший, лишь чудом умудряясь объезжать машины. Страх гонит вперёд, не давая возможности остановиться.

Ябо притихает, что крайне на него… не похоже, но судя по всему, чудесное спасение от триг ещё не факт, что спасение. Ветер бьет в лицо, но я чувствую: надо быстрее, ещё быстрее.

 В куртке вдруг требовательно звонит мобильный, но брать трубку на ходу — сумасшествие. Ябо сует мне руку в карман.

— Это Чех, — хрипловато произносит он.

— Перезвоним, — бросаю я.

Чех — это хорошо, это крыша над головой, неплохой ужин и сносная защита от окружающих. Он частично в курсе о том, в какую лужу я вляпался на этот раз, и готов помочь.

Мы останавливаемся на светофоре. Вдали что-то сильно бухает, Ябо выдыхает сквозь стиснутые зубы.

Мне кажется, что дрожит земля. Из окна стоявшей рядом «шкоды» выглядывает дамочка неопределенного возраста и вскрикивает:

— Мамочки, что это с небом?

Я кидаю взгляд через плечо: темное небо тает-плавится под оранжевым заревом, идущим откуда-то снизу. По моим прикидкам, как раз оттуда, где была заправка.

Вновь зажигается зелёный свет, мы выскакиваем первыми. За нами шлейфом несется рычание автомобильных моторов. Дорога к дому Чеха в лучшем случае займёт полтора часа, так что некогда расслабляться.

Ябо тяжело вздыхает:

— Она нас нашла. Взрыв — её рук дело. Всё спалит, до чего дотянется. Я чувствую.

— Почувствуй что-то хорошее, — бурчу я, прекрасно понимая, что затея ― дрянь. Дело дрянь тоже. Если за нами по пятам бежит нечто подобное моему драгоценному пассажиру, то ничего положительного в этом нет.

Дорога становится почти пустынной, но сейчас я не могу сказать, нормально это или нет. Трасса между Одессой и Николаевом всегда славилась авариями и несчастными случаями. Но на сегодня неприятностей и так уже перебор.

— Слушай, ― раздается за спиной, ― а Чех твой нам будет рад?

— Мне — да.

Ябо такой ответ не нравится, но он закрывает рот, давая мне возможность покрутить сложившуюся ситуацию со всех сторон. Куда ни глянь — ничего хорошего. Если эта странная девочка хочет поджарить Ябо, как цыплёнка, её можно понять, но вот чем я не угодил — увы, ответа нет.

— Дима, у тебя же кровь! — слышится его недоуменный голос. — Откуда?

Приходится всё же свернуть на обочину, чтобы посмотреть. Кроме покрытых ночью холмов тут больше ничего нет, что безумно радует. Куртку надо снимать. На левом боку действительно темнеет расплывшееся пятно. Футболка прилипла, но я понимаю это только сейчас. Боли почему-то совершенно не чувствуется. Но главное, откуда это? Ведь никого даже не касался меня! Разве что с девчонкой столкнулся в магазине.

Длинные пальцы Ябо тянутся к кровавому пятну, но тут же замирают. Он явно не уверен, что надо делать, чтобы помочь. Впрочем… я тоже.

— Не стоит, — хрипло выдыхаю.

— Я помогу, — напряжённо произносит он.

— Не надо. Верю, что будешь стараться. Но как-то хочется ещё пожить. Думаю, ты не против?

Он резко вскидывает голову. На миг кажется, что хрящевые наросты шевелятся. Я сглатываю. Ну и личико!

— Не выводи меня, — шипит Ябо.

Я улыбаюсь, хоть на самом деле похолодел. Он выдыхает сквозь стиснутые зубы, явно жалея, что не может разорвать меня на части.

— Эй, парни! — слышится звонкий девичий голос. — Извините, что помешала, но вы мне нужны!

Голос я узнаю мгновенно. Как и коричневые туфельки. Как и жёлтый плащ.

Плохи наши дела, только и успеваю подумать. Ябо что-то шипит, но в мою сторону даже не поворачивается — взгляд прикован к появившейся девушке. Она стоит возле байка, свет фары освещает ее талию и бёдра, едва-едва ноги, но никак не лицо. Однако мне удается разглядеть его. Худое и усыпанное веснушками. Подбородок слишком узкий, придающий ей немного нечеловеческий вид. Светлая лента вплетена в перекинутую через плечо толстую рыжую косу до пояса. Она неотрывно смотрит на меня. Во рту пересыхает. Где-то на краю сознания мелькают два вопроса: как она нас догнала и мне теперь извиняться, что ли?

— Зачем? — сухо спрашивает Ябо, не настроенный на долгую беседу.

Она чуть склоняет голову:

— Чтобы успокоиться.

О чем они вообще? Явно понимают друг друга и мне объяснять не спешат.

Покой он, знаете ли, бывает разный: как на кровати, так и в могиле. Звучит это настолько двусмысленно, что я тут же жалею, что не оставил завещания. Сложность в том, что кроме больших неприятностей и письменного стола Дмитрию Морозу ничего оставить в наследство не получится. Но об этом не сейчас.

Девушка внезапно оказывается прямо передо мной, хватает Ябо за рукав и отшвыривает в сторону. Тут же раздается глухой удивленный вскрик. Я смотрю во все глаза, не веря увиденному. Что за силища?

Горячая сухая ладонь ложится на мой бок, и внутри словно взрывается огненный шар. Я охаю, покачиваюсь, но удерживаюсь на ногах.

— Что ты… — Голос срывается на сиплый хрип.

— Я вам не враг, — коротко говорит девчонка. — Так получилось, что мы друг от друга не в восторге. И… я знаю, ты не виноват.

Она бросает быстрый взгляд на поднимающегося Ябо. В глазах сверкает жёлто-зелёная искра, рука опускается.

— Скажи ему, чтоб не приближался.

— Да я тебя, Солнышко… — хрипит он, но подойти не смеет.

Девчонка не пугается, смотрит на меня, на губах появляется улыбка:

— Ты мне нравишься, — мягко произносит она, — но не больше.

Она приподнимается на цыпочки и вдруг касается поцелуем моей щеки. Я прикусываю губу, чтоб не вскрикнуть от жара, окутавшего лицо.

Девушка резко разворачивается ― и ныряет во тьму.

За спиной продолжает ругаться Ябо. Я шумно выдыхаю. Ну и вляпались. Провожу пальцами по щеке — не болит, на том спасибо.

Чокнутый бог осторожно подходит ко мне.

— Она мне прожгла куртку. — В его голосе столько тоски, что становится даже его жалко. — Ты так и будешь стоять столбом?

Я смотрю на свой бок: сухо и чисто, словно ничего не было. О ране напоминает только перепачканная футболка. Ябо тяжело дышит рядом, от него пахнет горелым.

Эта девочка умеет зажигать.

— Поехали, — мрачно говорю я.

Происходящее мне не нравится всё больше и больше, но раздумывать об этом просто некогда. Всю оставшуюся дорогу Ябо не прекращает ругаться, то и дело поражая меня витиеватыми оборотами.

Пан Штольня не зря закрыл его в подвале, чего уж тут говорить.

***

Дом Чеха стоит на обочине, возле маленького магазинчика с покосившейся вывеской «Смачно!». Последний раз там можно было купить хлеб и булочки с начинкой, о происхождении которой лучше было не задумываться.

— Ненавижу женщин, — ещё раз произносит Ябо.

Я чуть пожимаю плечами и надавливаю на кнопку звонка. В ответ ― абсолютная тишина. Ябо умолкает, нервно фыркает, как настоящий кот:

— Спит твой Чех.

Слышится скрип открывающейся двери.

— Заходите. — Глубокий низкий голос ни капли не изменился.

Годы идут, но кажется, Чех им не подвластен.

Я шагаю в теплый коридор, в нос тут же ударяет запах хвои и табака. Чех стоит, прислонившись к стене и сложив руки на груди. Карие глаза смотрят на меня поверх узких очков, приспущенных на кончик хищно изогнутого носа. Тёмные с проседью волосы свободно спускаются на плечи, по цвету почти сливаясь с тёмно-серым свитером. Рукава закатаны до локтей, на правом запястье виднеется татуировка ― змея. Полуночник-эстет, титулованная сволочь с похотливыми замашками на всё, что движется, и моя скорая помощь уже где-то лет десять. Чех. Чехлянц Эммануил Борисович, для своих просто Эммик.

— Что на этот раз? — спрашивает он, оглядывая Ябо с ног до головы. — Шлем можно снять.

Ябо поворачивает голову в мою сторону, словно немо спрашивая, можно ли? Не потому, что не решается делать что-то без моего разрешения, а потому что не знает, как отреагирует Чех.

— Помнишь, — начинаю я осторожно, — в разговоре я упомянул, что есть проблемы?

Чех молча кивает, снова смотрит на Ябо. Взгляд получается цепким, очень внимательным. Если бы так посмотрели на меня, я захотел бы удрать как можно дальше.

Ябо снимает шлем. Время замирает. Мне кажется, что можно расслышать, как тикают в гостиной часы. Чех не меняется в лице, только чуть склоняет голову набок. И… ничего. Ябо, кажется, немного теряется. Он больше привык к крикам и истерикам, нежели к такому молчаливому изучению.

— Если вы голодны, у меня есть колбаса и сыр, — неожиданно ровным тоном произносит Чех. — Наскребётся немного икры и коньяка. Больше порадовать нечем.

— То есть… — начинает было Ябо, но Чех отходит от стенки и направляется на кухню.

— Молодой человек, мои сотрапезники порой выглядели и похуже.

 

Глава 3. Странности писательской жизни

Тот, о ком не знает Дмитрий Мороз

Наше время

Корона Юга.

Я откидываюсь на спинку стула, снимаю компьютерные очки, которые хоть как-то примиряют моё зрение с монитором, сжимаю пальцами переносицу.

Что за Корона Юга?

С чего я вообще ввернул её в текст? Кирилл благополучно выбрался из ловушки Одноглазого, но при этом ещё забрал драгоценность, которая… Которая что?

Машинально тянусь к чашке, осознаю, что там пусто. Так, надо прекращать бесконтрольно хлестать кофе. Смех смехом, но уже выработался какой-то рефлекс: только сажусь работать ― сразу кофе.

Я закрываю файл. Смотрю в окно, на улице уже стемнело. Густой и шальной апрельский мрак, скрывающий нас от чужих взглядов. Рядом, на втором стуле, довольно вытягивается Фроне, который честно спал, пока я стучал по клавиатуре.

Я встаю, отодвигаю ноутбук. Надо передохнуть немного. Всё же поработал неплохо. Глава завершила на хорошем крючке. Многие коллеги-авторы используют модное слово «клиффхэнгер», но мне «крючок» как-то роднее и понятнее.

Беру сигареты, зажигалку и выхожу на балкон. Со двора доносятся чьи-то голоса. Ага, вот, сидят за столиком подростки, о чем-то увлеченно спорят. Чуть дальше угрюмый высокий мужчина выгуливает озорного эрдельтерьера. Сосед с восьмого этажа. На самом деле нормальный человек, но вид такой… Я с него написал Стража Сумерек ― второстепенного персонажа «Горгонид», который появлялся с заходом солнца и каждый раз пугал главного героя.

Я закуриваю ― вредная привычка, которую не собираюсь бросать. Пока, во всяком случае. Неправильно? Не по нотам здорового образа жизни? Возможно. Но прежде чем обвинять во всех смертных грехах сигарету, для начала нужно отключить кнопки в голове, сигналящие, что вся беда в никотине и табаке. Вообще зацикливание на чем-то в попытке перенести все проблемы на какую-то вещь или действие до добра не доводят.

Выдыхаю дым, который почему-то кажется горячим.

Философствую тут, а сам зациклился. Да ещё как. Корона Юга… откуда взялся этот эпизод? Словно кто-то толкнул за спиной, прямо дал подзатыльник, и пальцы сами написали это словосочетание.

С одной стороны… ничего такого. Я не отношусь к категории писателей, которые работают строго по плану. Для меня написать его значит рассказать историю до конца. А если так, то зачем возвращаться в начало и вновь идти по тому самому пути?

Кто-то говорит, это непрофессионально, кто-то, что такие как я ― настоящие творцы.

Фильтр обжигает пальцы. Морщусь и гашу окурок в пепельнице, потом опираюсь на балконные перила и невидящим взглядом смотрю перед собой.

Пятый этаж. Достаточно, чтобы видеть двор, деревья, к которым хочется протянуть руку (но, конечно же, не достать), солнце, небо… Многое.

С другой стороны… всё же сюжет-то я продумываю, лихо и придурковато свернуть с его линии, выбросив какой-нибудь эпизодический фортель, позволяю себе редко. А тут как наваждение.

В комнате слышится трель телефона.

Покидаю балкон, только в комнате понимаю, что на улице прохладно, не стоит вот так выскакивать в ночь, можно ещё подхватить простуду, которая сейчас совсем не в тему. Тут на носу маячит поездка во Львов. С красным носом и страданием в глазах я буду очень жалким зрелищем, вряд ли Игорёха оценит.

Взяв смартфон, хмыкаю. Вот и он, лёгок на помине.

― Здарова, ― влетает в ухо рокочущий бас. ― Я тут тебе скинул в телеге эскизы, глянь.

― А звонишь чего?

― В надежде, что ты обратишь внимание на покорного раба, преданно ждущего у твоих ног, ― смеется он.

Нет, не смеется. Ржёт. Как настоящий конь.

Вечно так. Голос у Игорёхи такой, что посреди улицы всё время приходится осекать, дабы приглушал децибелы и не пугал людей вокруг. Он не кричит ― просто не умеет говорить тихо.

Не все это готовы принять. Особенно в сочетании с ростом метр девяносто пять, ручищами гребца и бритым затылком.

По такой внешности никогда не скажешь, что Игорь ― иллюстратор, востребованный не только на нашем рынке, но и на иностранном.

Все обложки для «Горгонид» делает он. Мы случайно зацепились в комментариях к книге другого автора. Обсуждали героев, а потом поняли, что наши взгляды на многое сходятся. И начали работать вместе.

Я вспоминаю, что как-то видел в пабликах в соцсетях шутки про женщин, что к тридцати должен быть свой парикмахер, косметолог, маникюрщик, стилист и прочее. Так вот, у писателей то же самое. У тебя должны быть свои художник, таргетолог и редактор.

Пусть мне ещё нет тридцати, всего двадцать семь, но я безумно рад, что у меня все они есть.

― Пнуть тебя, ― хмыкает Игорь. ― Шляешься не пойми, где.

Да, помню. Он говорил, что когда скидывает работу заказчику, то в первые минуты тишины готов сгрызть клавиатуру от нервов, не зная, какой будет реакция.

― Понял-понял, ― каюсь я, ― сейчас.

Быстро подскакиваю к ноуту.

Так, вот оно. Ярко. Красиво. Привлечет внимание и в мелком рекламном виджете сайта, и фуллсайз. Серийная бляшка справа, моё имя, название цикла…

Красное и синие. Хорошо передает настроение. Там так и будет хлестать динамика, интриги нелюдей, герой, который только чудом уходит от врагов. Не уходит ― бежит, аж искры из-под подошв тяжёлых камелотов.

Мой Кирилл на фоне сарматского склепа. В одной руке кнут, от которого разлетаются красные искры, во второй…

Я едва не сажусь мимо стула.

Корона.

Она такая… странная. Нервно щелкаю мышкой, чтобы увеличить картинку.

Белое золото, три зубца, которые больше напоминают щиты, чем… что? Из левого зубца, что ниже остальных, словно выходит крупный камень. Красный, как ленты орденов, как раздавленная между пальцев ягода калины, как кровь на знамени революции. Средний зубец, самый высокий, ― синий камень. В нём небо в летний зной, течение реки и морская волна… вода-вода-вода. Правый зубец ― жёлтый. В нем порочное золото скифских могил, спелая пшеница и пересыпающийся под ветром песок бескрайних просторов. Зубец ниже среднего, но выше левого. А ещё эта желтизна…  Не знаю, почему, но есть ощущение, что этот камень старше остальных.

Левый зубец, кстати, вообще словно в стороне стоит от двух других. Корона какая-то ассиметричная, но при этом ― правильная.

Красиво. Странно. Притягивает взгляд. Хочется смотреть и смотреть, изучая каждую деталь. И я бы радовался, если бы понимал, откуда она взялась.

Поэтому, не отводя взгляда, беру телефону и набираю Игорёху.

― Почему корона?

Это первый вопрос, после которого он давится очередным ехидным замечанием.

Потому что потом ― странная, какая-то сломанная тишина. Кажется, её можно потрогать пальцами.

― В смысле? ― осторожно уточняет Игорь. ― Тебе не нравится?

― Нет, нравится, но откуда она взялась?

Красный, синий и жёлтый мягко поблескивают в вечернем свете, не дают думать о чем-то другом.

Снова тишина. Потом что-то падает. Надеюсь, не Игорь. Судя по глухому тявканью и женскому голосу ― это на улице.

― Брат, не пугай меня, ― наконец-то произносит он. ― Или ты писал мне ТЗ пьяным?

ТЗ, ТЗ… Сленг, прочно вошедший в жизнь всех, кто делает что-то на заказ. «Техническое задание на иллюстрацию» звучит как-то громоздко, поэтому, дань спешке окружающего мира, сокращается до двух букв.

Судорожно вспоминаю, что там написано. Склеп был, герой тоже, кнут… Но короны точно не было.

Моё молчание Игорёху явно настораживает.

― Антон? ― Его голос странно звучит. ― Всё в порядке?

― Кажется, я заработался, ― бормочу под нос, параллельно пытаясь найти в почте письмо, отправленное ему.

Расцвеченный рекламой и списками писем экран скалится сине-белым ртом.

Нет письма. Нет.

Не теряюсь, тут же переключаюсь на телеграм. Мог туда кинуть файл, бывает, что изменяю своему занудному распорядку и скидываю материалы художнику в мессенджер. Кручу колесико, как ненормальный. В какой-то момент даже начинает болеть палец.

― Скинь номер карты, ― говорю Игорю, ― переведу деньги.

― Антон, ты…

― Всё нормально, я просто переработал. Ой, чайник! Я тебе напишу!

Он не успевает ничего сказать, как я сбрасываю связь. Разумеется, чайник ― лишь отмазка. Просто понимать, что человек ждёт от тебя ответа, но ты не можешь его дать…

Я давно научился держать себя в руках. Прежде чем налетать на собеседника с криком, что он сделал что-то не так, стараюсь перепроверить: а сам-то я нигде не ошибся?

Чем больше я прокручиваю переписку, тем большее понимаю: происходит какая-то чертовщина. Нигде нет этого проклятого ТЗ. Только обсуждение, что…

Шут: там должна быть корона, с тремя камнями. Я тебе скинул референсы.

Игорь: окей, друже, будет тебе корона. Хоть с четырьмя.

Я сглатываю.

Говорил. Я говорил ему про корону.

Откидываюсь на спинку. Тело окутывает какая-то мерзкая слабость. В голову лезут всякие мысли, почти все ― нехорошие.

У меня начались проблемы? Почему я ничего не помню?

Настолько заработался? Или и правда что-то происходит с мозгом?

Перед мысленным взором появляется лицо Ярасланова, который смотрит с мягким укором. Что ж вы, господин Шуткач, вытворяете? Вон моих персонажей как убивают… ваши.

Запускаю пальцы в волосы. В голове пусто. Сейчас бы услышал мой редактор Ян, с которым тоже познакомились на Автор.Тудей, ― неприлично бы хохотнул: «В этой голове частенько пусто, ты не замечал?»

Я шумно выдыхаю. Снова смотрю на обложку.

Может, всё не так плохо, а я себя накрутил до идиотизма? Бывает же, что что-то забываешь. Это естественно, мозг не может хранить всю информацию.

Временами даже напишешь сцену, а потом вспоминаешь, что хотел сделать всё иначе.

― Надо прогуляться, ― произношу вслух, словно пытаясь прорвать тишину, липкую и вязкую, отвратительно сковывающую по рукам и ногам.

Кот озадаченно моргает жёлтыми глазами, глядя, как я натягиваю уличные джинсы, накидываю куртку, засовываю в карман наушники. Ничто не прочищает голову, как музыка, которая отрезает тебя от окружающего мира. Музыка и возможность побыть наедине с собой. И неважно, что рядом люди.

― Фроня, ты в доме за главного! ― Крикнув это, я выхожу из квартиры.

Щелкает замок, и я едва не сталкиваюсь на лестнице с Сергеем Панкратьевичем. Приятный вполне себе мужчина среднего возраста. Такой… круглый-круглый, часто улыбается в пшеничные усы. И глаза лучатся теплом, будто собрали все лучи херсонского солнца. Фамилия у него подходящая ― Кавун. Арбуз, то есть. Он на него и похож.

― Доброго вечера, Антон, ― приветствует меня он, нажимая на кнопку звонка своей квартиры.

Там его ждет Анна Назаровна ― черноволосая статная красавица, такая… прекрасная в своей классической красоте. Чорні брови, карі очі… Они совершенно не похожи с Кавуном, но живут душа в душу.

― Доброго, Сергей Панкратьевич, ― киваю я.

― Как ваш Фронечка?

Всегда у него эти уменьшительно-ласкательные обращения к животным. Любит их. Но вот дома почему-то никого не держит.

― Барин изволят отдыхать, ― отшучиваюсь я.

Сергей Панкратьевич посмеивается:

― Ах, проказник. Ну ты заводи его к нам, ему же нравится в гостях.

Я киваю. И правда нравится, тут не поспоришь.

Уже спускаюсь по лестнице, как вдогонку летит:

― Там дождь собирается, Антон.

― Понял! ― отзываюсь я, ускоряя шаг.

Теперь бы проскочить до дождя. Вымокнуть ― та ещё радость. Даже не включаюсь, что по прогнозу обещали ясную погоду.

На часах девять вечера.

На улице свежо, тьма мягко обволакивает со всех сторон, протягивает невидимые руки. Пошли-ка, Шуткач, с нами, погуляем. Ты поделишься своими бедами, я ― своими.

Во дворе ещё сидят подростки, да и компания постарше через несколько скамеек. Я пересекаю двор, ныряю в пролет между подъездами.

Дом находится рядом с речным портом, поэтому достаточно пройти совсем немного ― и показывается круг, где разворачивается транспорт, а дальше он ― речной вокзал.

Район старый, порт появился одновременно с городом. Поэтому каждый раз, когда людей на улицах становится меньше, а часовая стрелка приближается к ночи, можно почувствовать, как дышат дома и перешептываются дороги.

Фантазия? Безусловно. Но не нужно быть писателем, чтобы почувствовать это.

Есть то, чего мы никогда не увидим, а эти места ― видели. И слышали, вбирая в себя каждое дыхание горожан, каждое слово, каждый стук колес ― повозок или машин ― неважно.

Я вдыхаю вечерний воздух полной грудью. Паника, накрывшая в квартире, потихоньку отступает. Сверху смотрят изогнутый лук молодого месяца и хоровод ярких звёзд. На дождь нет и намека. Может, Кавун что-то перепутал?

Дорога идёт вниз, спуск не крутой, но в то же время стремительный, так что лучше смотреть под ноги. Сейчас-то хорошо, а в гололёд совсем не сладко.

Мимо проходит влюбленная парочка, держатся за руки. Романтики, поди. Смотрели на ночную Кошевую.

Я дохожу до круга, тут пооживленнее, есть и несколько магазинчиков, где часто люди. Захожу в один из них, чтобы взять кофе. Кажется, за сегодня я распоясался, надо уменьшить его потребление, а то скоро польется из ушей. Но у реки всегда прохладно.

Бумажный стаканчик приятно обжигает пальцы, аромат кружит голову, и как-то сразу становится теплее.

Преодолев нужное расстояние, оказываюсь у внушительных перил. Если на них облокотиться, можно долго-долго всматриваться в черную воду, где тонут золотые кругляши света, отражающиеся от корабельных огней.

Утром отсюда одна за одной отходят ракеты на подводных крыльях, которые развозят по дельте Днепра на островки, которых не сосчитать.

Некоторое время я просто смотрю на противоположные берег. Там заводы, там производственные территории, где ремонтируют суда. Тоже старое предприятие, история которого насчитывает более двухсот лет.

Люблю ли я новое? Разумеется.

Но в старом всегда есть что-то такое, что не дает пройти мимо. Просто хочется остановиться и прислушаться, почувствовать, как бьется никому невидимое сердце прошлого.

Под черным апрельским небом и правда становится спокойнее. Я пытаюсь понять, почему до этого так накрыло? В общем-то, можно все списать на творческую безалаберность. Придумал, оттарабанил Игорёхе идею, и… выскочило из головы. Просто надо память тренировать, а не убиваться, как девица, которую не взяли замуж… тридцать раз.

Деньги!

Понимаю, что бесчеловечно затупил, так и не переведя денег Игорю. Да уж, однозначно буду подниматься назад ― зайду в круглосуточную аптеку, она как раз неподалеку от дома. Куплю витаминов для мозга, а то вскоре забуду собственное имя. Надо и правда сделать передышку, когда поеду во Львов. Пусть будет пять дней пьянства и креативного безделья. Игорь обещал к тому же какую-то маленькую поездку в Карпаты.

Пытаясь пристроить стаканчик на перилах, одновременно достаю из кармана мобильный. Словно по закону подлости пальцы вздрагивают, смартфон коварно выскакивает и летит на землю. Я кидаюсь за ним в надежде поймать. Вдох останавливается на середине, с губ срывается матерный выдох-шёпот…

И тут же смартфон оказывается у меня практически перед носом. Его сжимают длинные гибкие пальцы.

― Осторожнее, Антон Владимирович, ― произносят низким приятным голосом. ― Так можно и себя потерять.

Я поднимаю глаза.

У незнакомца белые, как известняк, волосы длиной до обтянутых чёрной рубашкой плеч. Да и вся одежда чёрная. И не холодно так? Черты лица резкие, кожа гладкая-гладкая — ни морщинки, ни складочки. Глаза очень светлые, бесцветные. Скорее всего, серые, но странно неподвижные, как будто передо мной не человек, а каменная статуя. Прямой нос, губы скорее узкие, чем то, что принято считать «нормальными». Левое ухо проколото — серьга в виде стального якорька.

А ещё от него исходит что-то такое, что хочется сделать шаг назад и затаиться.

Надо сказать спасибо, но вместо этого с губ срывается:

― Кто вы?

 

Глава 4. Чех

Те, о ком не знает Антон Шуткач

8 лет назад

Я киваю, хватаю за рукав раскрывшего рот Ябо и тяну за собой.

На кухне царит образцовый порядок, из чего можно понять: здесь работают, а не едят. На столе стоит включённый ноутбук, рядом пепельница и раскрытая пачка сигарет.

Садимся есть молча. Чех делает вид, что очень занят, но при этом бросает задумчивые взгляды на Ябо. Тот явно это видит, однако продолжает налегать на колбасу. Я стараюсь казаться спокойным, однако всё время сижу в напряжении, опасаясь, что Ябо вновь примется за свои штучки. Пристальное внимание он воспринимает как прямую угрозу, после чего угроза тут же устраняется, но появляется свеженький труп.

С Чехом дело обстоит куда сложнее: это не случайный незнакомец, а мой друг и в каком-смысле начальник. Если завяжется драка, ничем хорошим это не закончится. Кстати, спокойствие Чеха меня беспокоит не меньше. Не так реагируют на ввалившееся среди ночи в ваш дом существо, которое до этого можно было только вообразить больным мозгом.

Нет, я уже прекрасно понял, что Чех что-то знает. Мой сбивчивый рассказ по телефону его как-то не особо удивил. Было ощущение, что его волновал не вопрос: «Что за чертовщина творится?», а скорее другой: «Почему эта чертовщина творится с тобой, Дима?»

Доев, Ябо сообщает, что хочет спать. Обыденно, словно приехал в гости к родному дядюшке.

— Сейчас, — глухо отзывается Чех, встает из-за стола и шагает в гостиную. — Идём.

Когда они исчезают, я вздыхаю спокойнее. Протягиваю руку, беру пачку сигарет и зажигалку. Вообще-то не курю, но сейчас не повредит. Делаю затяжку и с непривычки закашливаюсь. Всегда вызывает диссонанс, что при таком холёном виде Чех жалует столь ядрёное курево. Голова чуть идет кругом, зато пропадает неразбериха из мыслей.

Чех возвращается и бросает на меня хмурый взгляд, без разговоров отбирает зажигалку и пачку.

— Ну и?

Кратко, но с такой интонацией, что сразу понимаю: пока я не расскажу всё от и до, меня не отпустят.

Он садится напротив, снимает очки и потирает переносицу, всем видом показывая, что готов слушать хоть до рассвета.

Я смотрю на тлеющий кончик сигареты. Маленький огонёк, а может натворить сколько бед. Так же, как Солнышко.

— У меня была командировка в Ужгород. Бумаги там всякие, документация. Ерунда, в общем. Добрянский поймал меня, вручил документы на музейное мероприятие и велел прыгать в поезд.

Чех задумчиво смотрит на меня:

— Добрянский? Филипп Павлович? Профессор ваш ненаглядный?

Я стискиваю зубы. Конечно, не лучшее начальство, но уж какое есть. Простой этнограф из краеведческого музея его не выбирает, к тому же бывает и похуже. У Чеха, по-моему, срабатывает ревность. Работодательская, ничего такого. Оставь я свой музей ― ему бы не пришлось искать копирайтеров помимо меня. Чех – контент-менеджер в крупной компании. Но пока я этого не планирую, потому делаю вид, что не обращаю внимания.

— Да, он самый.

Чех как-то неопределённо хмыкает:

— Допустим. А дальше что?

Я вздыхаю. Вспоминать это не слишком приятно.

― Прибыл на место, встретился с ужгородскими коллегами, отработали всё. Потом вечером пошёл в гостиницу, перекусил, погонял телевизор и лёг спать. Но потом…

Чех молчит. Только внимательно смотрит на меня.

― Потом?

― Я резко вскочил. ― Прикусываю губу и смотрю прямо в пустую тарелку Ябо. ― Как будто что-то ударило, потом ухватило за горло. И потянуло. Потянуло так, что я быстро оделся и выскочил из гостиницы, помчался по улицам и пришел в себя только у дверей двухэтажного дома.

― Что за дом? ― прищуривается Чех.

Я мотаю головой:

― Не знаю. Вся дорога как в тумане. Да ещё ночь. Я мчался, как ненормальный.

— Дальше?

— Дальше… Я начал стучать в двери. Было что-то жуткое. Словно произойдет нечто очень плохое, если я не войду. И не надо на меня так смотреть, я не могу это объяснить.

Да, наверное, надо бы что-то объяснить. Доказать, что и правда произошло нечто выходящее за рамки нормальности. Но со мной Ябо. Поэтому слова просто излишни.

Чех всё же закуривает, начиная нервно выстукивать пальцами дробь по крышке стола.

— Мне открыли. Женщина. Наверное, домработница, сейчас трудно судить. Я не помню, что говорил. Нёс какую-то ересь. А потом вдруг перед глазами потемнело. Очнулся уже в сыром подвале в компании… Ябо.

Чех неожиданно хмыкает:

— Представляю, как ты обрадовался.

— Ещё бы, — бурчу я, вспоминая ужас, когда в тусклом свете карманного фонарика, грозившего вот-вот погаснуть, появилась морда, лишь частично напоминавшая человеческое лицо. —  Мне достаточно быстро втолковали, что пан Штольня — владелец этого дома, и он… негостеприимный хозяин. Поэтому нечего рассиживаться, надо делать ноги. Впрочем, каким-то образом я всё понял без слов Ябо. К тому чувствовалось в воздухе что-то странное. Пусть я плохо соображал, но шестое чувство подсказывало: случилось что-то очень плохое.

— Пан Штольня, значит… Он тебе не сказал, откуда такой взялся?

Я качаю головой. Ябо упорно держит это в тайне.

Чеху явно не нравится такое заявление, но от комментариев он воздерживается ― вместо этого глядит на монитор и что-то быстро набирает на клавиатуре.

— Ябо мне и помог выбраться. Он… — Я запинаюсь, но тут же продолжаю: — Кое-что умеет. Он вытянул из меня прилично сил, но сумел вышибить дверь. А потом безошибочно отыскал выход из подвала. Он… короче, не человек.

— Я заметил.

И правда. Дурацкое уточнение с моей стороны, но мысли опережают слова, поэтому и говорю что попало.

Чех переводит взгляд на меня. Недоверия в тёмных глазах нет, но там читается искреннее недоумение. Я и сам понимаю: мой рассказ звучит как бред. Однако пока ничего другого сказать не могу.

— Вот как. Существо такой силы оставили без присмотра?

Я чуть пожимаю плечами.

— Подозреваю, что… если б меня туда не кинули, ничего бы не было. Но кто-то упустил это из виду.

Чех трёт подбородок. Кажется, ему такое объяснение не по душе. Но пока я и сам не знаю, как оказался в том злосчастном подвале. Как дошёл до дома… Почему бегу сломя голову вместе с этим существом.

— Как вы добирались?

Я мрачнею:

— Очень плохо. Стараясь не показываться никому не глаза. Это было сложно, но хорошо, что холодно, да и шлем спасал не раз. Сразу думали о повязке, но это было слишком заметно. Я порядком остыл уже, но обещаю тебе: Добрянскому голову откручу, как только доберусь домой.

На губах Чеха появляется улыбка, весьма плотоядная и довольная. Но тут же исчезает, словно не было. Он прекрасно понимает: Добрянский тут ни при чем, он всего лишь отправил меня в Ужгород. А я… я бежал так, что пятки сверкали. И, оказавшись в такой сумасшедшей, просто слетевшей со всех катушек ситуации, позвонил именно Чеху. Потому что знал: у него меня искать вряд ли будут.

— Мотоцикл где взяли?

Я хмыкаю и наливаю себе коньяку. За угон ничего хорошего не светит, но за оставленные трупы… Ладно, не будем о плохом. Поначалу меня это пугало до ужаса, но присутствие рядом Ябо слишком притупляет восприятие реальности.

Чех вздыхает:

— Это всё?

— Не совсем. Периодически Ябо срывается и… убивает. Не всех, конечно, но тех, кто проявляет ненужный интерес. Быстро и безжалостно. А ещё нас преследует странная девочка, которая любит играть с огнём. Кажется, она той же породы, что и Ябо.

Я не говорю, что стоит пролиться крови ― и появляются триги. Ябо пояснил: эти твари с ним постоянно, так же, как у нас в организме всякие бактерии. Вроде живёте тихо-мирно, всё хорошо, но только появилась свежая рана, и бактерия-трига готова сожрать тебя с потрохами. И всех, кто по недоразумению окажется рядом. Где-то на краю сознания маячит мысль, что возьмись я говорить про странных существ, которые могут уничтожить тебя в один миг (а я видел, что могут), Чех не рискнёт иметь со мной дело дальше. Про триг мне рассказал Ябо. Откуда они берутся, правда, он тоже не знал.

Чех закашливается:

— Очаровательно.

На некоторое время повисает тишина. Коньяк оказывается хорошим, внутри становится тепло, и я наливаю себе ещё. Всё походит на бред больного подсознания. Такого не бывает. Это всё невозможно. Но ровно до тех пор, пока не столкнешься с этим лично.

— Слушай, а почему Ябо? — вдруг спрашивает Чех.

— Говорит, что сокращённо от «я бог».

Чех качает головой:

— Какая скромность. И много ли в нём… божественного?

Я не отвечаю: попросту не знаю, что сказать. Порой он вытворяет такое, что нам и не снилось. Или снилось в самом ужасном сне.

— Много, — неожиданно раздается голос Ябо. Он отбирает у меня бутылку и делает глоток прямо из горлышка.

Чех, подперев кулаком подбородок, внимательно его разглядывает. Почему-то мне кажется, что в этот раз он остался доволен.

— И какие будут… божественные планы?

Ябо пожимает плечами:

— Всё просто. Исправить божественность.

***

Я лежу на жёстком диване, закинув руки за голову. Ябо устроился в одном из раскладных кресел и, кажется, уже спит. Наконец-то можно побыть в тишине: до этого всё время надо было бежать — чем скорее, тем лучше, ни о каких гостиницах речи и не шло — только дорога. Раньше я и не думал, что смогу промчаться тысячу километров с редкими остановками и даже не думать про усталость. Теперь же…

Теперь ощущения странные, но вырубиться, едва голова коснётся подушки, всё равно не получается.

Я делаю глубокий вдох и прикрываю глаза — изучать тёмный потолок всё равно ни к чему. Не покидает какое-то странное ощущение, будто я упускаю нечто чрезвычайно важное. Если учесть, что рядом Ябо, то упустил я много чего. Но Чех… В его поведении было что-то не так. То есть… не такая реакция. Да, за столько лет я уже понял, что он мужик спокойный. Но настолько? Он даже не отшатнулся, увидев лицо Ябо. Почему? Да и мой рассказ тоже внимательно слушал, ни капли удивления на лице.

Чех… Я явно многого не знаю о тебе, мой друг.

 

Сон подкрадывается незаметно, окутывает мягким покрывалом, усмехается звёздами с небес. Неизвестно откуда шелестит горячий ветер, приносит запахи трав, пыли, ревущих машин. Солнце пылает, воздух плывет, подрагивает в объятиях июльского жара. Совсем так же, как бывает южных степях, недалеко от моря. Небо кажется ненастоящим, словно нарисованным. И таким глубоким, без дна и края… Тянется невидимыми руками прямо к сердцу. Ни единого облачка, только пронизанная лучами лазуритовая синева.

Я быстро иду вперёд, прочь от дороги, прочь от людей. Босые ноги касаются земли, серебристые метёлки ковыля щекочут ладони и пальцы. Ничего нового, обычный день. Привычный, голодный, знойный.

Невдалеке мелькает фигурка. Стройная невысокая девушка, кожа настолько белая, что, кажется, не уступает белому шару солнца. Рыжие волосы развеваются на ветру. Она замирает, отводит волнистую прядь, видит меня — звонко смеется. Смех у неё мягкий и приятный. И сама ― очень молодая, исполнилось ли восемнадцать?

— Дима!

Внутри вдруг становится так же жарко, как будто солнце пылает вместо сердца. А она оказывается рядом, прижимается, касается губами моих. Только не поцелуй выходит — ожог, я дёргаюсь. Её лицо близко-близко, глаза жёлтые, как весенние одуванчики. Курносый нос, усеянный конопушками, пухлые губы, маленький подбородок. Белое, жёлтое, рыжее, снова белое. Солнышко. Боль вмиг исчезает, стоит посмотреть ей в глаза. И голова идёт кругом, нестерпимо хочется обнять, прижать, вдохнуть этот белёсый жар, задохнуться от зноя. Желание становится раскалённым и бескрайним, как степь под небом.

— Не враг, — шепчут сухие потрескавшиеся губы. — Но не идите за мной. Я сама не знаю, как быть. Но не идите.

Выдержка лопается, пальцы сжимают рыжие пряди, я впиваюсь в её губы. Мир взрывается, тело охватывает огнём, крик застревает в горле.

 

Раздается какой-то грохот, и я вскакиваю. Но перед глазами по-прежнему стоит лицо Солнышка.

***

Едва дверь в гостиную закрывается, Чех проводит ладонями по лицу. Всё плохо. Всё очень плохо. Исправить божественность? Чёрта с два. Хорошо хоть, сейчас оба валятся с ног; пока будут спать, есть время подумать.

Он и предполагал, что Мороз вляпается в приключение, но что в настолько… гадкое — и мысли не было. Было в мальчике что-то такое, что тянуло всякую дрянь.

А теперь этот безглазый ангелочек. Совсем нехорошо.

Экран ноутбука уже гаснет. Чех смотрит в окно, будто пытаясь что-то разглядеть в ночной тьме.

Ябо явно создали. Или, говоря другими словами, визуализировали. По дури, нужно сказать, ибо надо быть совсем не в ладах с головой, чтобы вытащить из небытия это. А, как известно, нахождение создания рядом с обычным человеком очень плохо влияет на последнего. Вот и Дима… явно же не всё рассказал. Придётся вытягивать. Но пока он под впечатлением от Ябо, толку не будет.

С другой стороны… если Ябо тянул к себе Диму, то выходит, что последний ― Якорь. И Ябо ему вреда не причинит. Созданная тварь всегда нежно любит свой Якорь, который для неё как ангел-хранитель.

Чех берет бутылку. Тёмно-янтарного напитка осталось на самом дне. Он хмыкает и выливает всё, что было, в рюмку. Бог фейспалма, как назвал его Дима, недурен выпить, однако. Но сейчас не об этом речь. Фейспалма… чья же фантазия тебя создала, Ябо?

Коньяк немного горчит, но это почти не чувствуется в сравнении с разлитой в воздухе ледяной прогорклостью и липкой влажностью. Они пришли вместе с гостями. Желудок скручивает жгутом, а к горлу подбирается дурнота.

Чех стучит пальцами по столу, закусив губу. Мерзкая волна, как ни странно, идёт не от Ябо, а от Димы. Это и вовсе ставит в тупик. Димка Мороз — спокойный, умный, толковый. Надёжный, кстати. Ни разу не подвёл. Обычный парень ― сотрудник музея, рядовой этнограф, подрабатывающий копирайтом. Но с сегодняшнего вечера уже отчётливо изменившийся. И это изменение нельзя назвать хорошим.

Чех подкуривает сигарету, струйка сизого дыма тянется вверх. Ноздри щекочет запах табака с вишней.

Вздохнув, он резко щелкает первую попавшуюся кнопку на клавиатуре. Работа подождёт, сначала надо разобраться с происходящим.

Сайт Одесского Оперного театра встречает благородной желтизной фона и афишами предстоящий спектаклей. «Риголетто», «Спящая красавица», «Дон Кихот» — даже премьера. Какая прелесть.

Зажав сигарету в зубах, Чех быстро набирает сложную комбинацию — щелчки клавиш аж захлебываются.

Тут же открывается новое окно, мигают бордовые витиеватые буквы:

«Театральник, а что?».

В воздухе повисает запах краски, клея, пыли, пурпурного велюра кресел, тяжёлого занавеса, прячущего сцену от любопытных глаз. Подушечки пальцев начинает холодить, словно Чех касается не кнопок ноутбука, а лощёной бумаги программок спектаклей.

На экране высвечивается:

Театральник: «Ну, и?»

Без приветствий и предисловий. Обдает волной усталости и ленивого любопытства.

Чех: «В моей спальне внезапно появился бог. Направление — ваше. Свежая визуализация — даже недели нет. Он крепко связан с югом, я чувствую. Что произошло? Кому могло взбрести в голову заняться визуализацией в такое время?»

В голове звучит смешок, будто Театральник сидит рядом.

Театральник: «В твоей спальне вечно что-то не так. У нас тихо, знаешь ли. Правда, до сих пор не вернулся из Ужгорода Сашка Дымкевич»

Чех, нахмурившись, откидывается на спинку кресла. Странно, Визуализаторы с лицензией не могут надолго отлучаться. А тут уже месяц, и опять Ужгород. Странно. Очень странно.

Он быстро тушит сигарету в пепельнице.

Чех: «Кто за него сейчас?»

Театральник: «Не знаю. Это дела Городовой»

Даже чувствуется, как он пожал плечами.

Чех: «Не верю. Чтобы ты ― и прошёл мимо?»

Смешок повторяется, на этот раз Чех не то, что представляет ― видит сквозь километры и влажный октябрьский воздух презрительно искривлённые губы и прищуренные глаза собеседника.

Театральник: «Клянусь Тремя и Сестрой»

Чех хмыкает. Гад, и не поспоришь. Но от этого легче не становится, так или иначе, всё равно нужно ехать в Одессу, чтобы разобраться.

Теперь не обойтись без звонка. Даже двух. Чех морщится: телефон он не любит. Голос есть, а человека рядом нет ― обман, игра, бестелесный звук. Гадость, иначе не сказать. Даже компьютер куда честнее: он не предлагает имитации человека по переписке.

В гостиной неожиданно что-то бахает. Чех хмурится, быстро встает и направляется туда.

Если этот бог фестивалит, вышвырнет на улицу. Для профилактики. Заодно и с соседями познакомится, а они лютые, когда не дают спокойно спать.

Дверь бесшумно открывается. Первым делом Чех видит сонного встревоженного Мороза, который недоумённо пялится на поднимающегося с пола Ябо. Услышав выражения бога, Чех приподнимает бровь. Интересно, где он набрался такого лексикона?

— Ну, что уставились? — весьма невежливо спрашивает Ябо, снова забираясь в кресло. — Я упал.

Звучит это правдоподобно, но Чех прищуривается. То ли координация пошаливает, то ли есть ещё какие проблемы ― например, тесная эмоциональная связь создания с Создателем. Если так, плохи дела. Ябо не сумеет полностью контролировать свои поступки.

— Всем баиньки, — сообщает Ябо, натягивает одеяло.

Мороз переводит озадаченный взгляд на Чеха.

— Спи, — машет тот рукой, закрывает дверь.

Потом снова направляется на кухню, прикидывая, насколько неприятностей стало больше.

Звонок среди ночи — верх неприличия, но вряд ли Конец Света его отругает. По ночам он не спит — сова, трудоголик и очень странный тип.

Он берет трубку сразу, не дав сказать ни слова:

— Подозревал, что ты не можешь, когда я живу спокойно.

Чех усмехается и закрывает сайт Одесского Оперного театра ― вдруг Ябо встанет снова. А так… нечего всяким богам совать нос в чужие дела.

— Ты меня знаешь. Хочешь поработать?

Повисает тишина. Конец Света слишком хорошо знает Чеха, чтобы говорить «сразу да». С другой стороны, Чех прекрасно знает, что Конец Света не сможет ему отказать.

— У меня нет выхода?

— Нет. Но тебе понравится.

У Чеха выходит разобрать фоновую музыку за голосом собеседника. Что-то тяжёлое: басы и рокот барабанов — опять Конец Света не даёт покоя соседям. Впрочем, это нормально.

— Когда прибудешь?

— Дня через два-три, — отвечает Чех, — надо кое-что уладить.

— Хорошо, — тяжёлый вздох, — жду.

Короткие гудки — Конец Света не любит прощаться.

Чех только качает головой: с кем приходится работать… Некоторое время он смотрит в залитое тьмой окно, чувствуя, что накатывает неприятное волнение. Этого ещё не хватало. Он быстро набирает знакомый до боли номер. Долгие гудки, во рту почему-то пересыхает. Отметив это, сам себя успевает отругать. Давно не мальчик, Эммануил Борисович, пора бы и честь знать.

Трубку наконец-то взяли.

— Алло? — голос женский, низкий, тягучий как мёд.

Чех невольно вздрагивает: ожидал чего угодно, но только не этого. Во всяком случае, сейчас. Показалось, что кухня вдруг наполнилась мягким журчанием.

— Дана?

— О как, — отвечает лениво, чуть растягивая слова, — не думала, что решишь развлечься ночной беседой.

Чех прикрывает глаза, облокачивается на кухонный стол. Перед глазами появляется она — спокойная, уверенная, движения плавные, будто вода. Волосы золотятся под светом лампы, с округлого плеча сползла тонкая шёлковая лямка комбинации, пухлые губы улыбаются, но глаза непроницаемы.

— Мне нужен Стольный, — сухо говорит он.

— Да, — всё тот же тон, только слышится в нём уже не ласковый ручеёк, а лёд. — Подожди, сейчас позову.

 

Глава 5. Черное. Белое. Красный

Тот, о ком не знает Дмитрий Мороз

Наше время

Он отвечает не сразу.

Только смотрит, чуть склонив голову к плечу. Есть в этом движении что-то неестественное: вроде бы обычное движение, ничего такого, а смотришь ― и всё не стыкуется.

И взгляд этот, который словно вытягивает душу... Кажется, что куртка вовсе не спасает от холода. Он исходит от светлых глаз незнакомца.

До меня даже не сразу доходит нелепость всей ситуации ― ведь он по-прежнему держит мой смартфон. Который, кстати, вполне мог бы повредиться при падении.

Наконец я неловко забираю его, успев пробормотать:

― Спасибо.

― Осторожнее с кофе, ― произносит незнакомец, глядя куда-то на черную воду.

Успеваю перехватить стаканчик, уже опасно кренящийся на меня. Чувствую себя до отвращения глупо. Сегодня не день, а прямо подборка нелепых ситуаций: встреча с Яраслановым, дурацкая корона на обложке и вот сейчас… тоже.

― Спасибо, ― повторяю я более прочувствованно.

Повисает тишина.

Незнакомец не собирается представляться. Во всяком случае, точно не спешит. Это начинает нервировать.

Откровенно хочется развернуться и пойти домой. Подальше от всего… странного.

Но вместо этого я быстро отправляю смартфон в карман, потом разберусь с Игорем.

Подозрительно смотрю на стоящего рядом человека. Черное. Белое. И только тусклый огонёк серебра в ухе.

― Откуда вы знаете моё имя? ― осторожно уточняю я, решив переформулировать вопрос.

Он наконец-то переводит взгляд на меня.

Голова почему-то начинает кружиться. Будто земля метнулась из-под ног черной лентой, оставив меня в воздухе.

Тут не слишком хорошее освещение, но я четко вижу: глаза у него настолько светлые, что впору заподозрить специальные линзы. Да и зрачок какой-то… очень маленький.

― Называйте меня Данила Александрович, ― произносит он. ― В каком смысле почитатель вашего… таланта.

― Читаете книги?

Надеюсь, вопрос звучит нормально.

Всё моё общение с читателями проходит через сайт, я уже привык, что в основном они где-то далеко. Пусть я не скрываю свою личность, фотография есть на порталах вроде Фантлаба и Ливлиба, но всё равно вот так… чтоб на улице кто-то подошел ― это из разряда фантастики.

Он улыбается. Улыбка такая же, как и взгляд. Холодная. Кажется, тронь ― зазвенят льдинки. Или это я уже начинаю фантазировать не к месту?

― Мой совет вам, Антон Владимирович, ― говорит он, и я замираю на месте, загипнотизированный шелестом ветра и плеском волн в его словах. ― Посидите дома, займитесь своими делами. Сейчас не лучшее время для поездок.

Я невольно вздрагиваю, словно получаю пощечину нечеловеческой рукой.

― Вы о чем?

На этот раз улыбки нет.

Зато не пойми откуда поднимается ветер, треплет его волосы белым пламенем, подсвечивает глаза стальными огнями.

Миг ― его пальцы касаются моих.

Прикосновение ― удар, вспышка боли, разлетающаяся серебряными лепестками перед взором.

И… звёзды вдруг так близко, можно протянуть руку и коснуться. Под ногами расстилается целый город. Если глянуть вниз, то голова закружится, один неверный шаг ― и сразу полетишь вниз.

Но упасть не дадут ― крепко держит чья-то рука под локоть. От шепота на ухо льется по всему телу ледяной ток:

― Лучше остаться дома. Переждать.

Я резко распахиваю глаза. Господи, когда только успел их закрыть-то?

Возле меня никого нет.

Смотрю по сторонам ― пусто.

Но ведь не могло же почудиться!

Кофе давно остыл, я просто опускаю его в урну и быстрым шагом покидаю территорию порта.

Хватит. Нагулялся.

Понятия не имею, что сейчас произошло, но мне это совершенно не нравится.

Ощущение, что каким-то образом я вляпался в странную игру, где никому не интересно моё мнение, поэтому приходится подстраиваться под остальных.

Поднимаюсь по улице я довольно быстро. Мимо временами проезжают машины, проходят люди. Молодёжь повыходила на прогулку. Впрочем, не только молодёжь.

В какой-то момент кажется, что передо мной маячит стройная фигура высокого мужчины: белые волосы до плеч, черные рубашка и брюки.

Дыхание перехватывает.

Да это же тот самый Данила Александрович.

Представился, кстати, так… с пафосом, что ли. По виду у нас не большая разница в возрасте, но назвать его одним именем язык не повернется.

Я ускоряю шаг, практически бегу, чудом не врезаюсь в девушку, выгуливающую белого скандального пуделя.

― Извините, ― успеваю пробормотать под аккомпанемент тявканья пса, ухожу с траектории их пути и снова бегу.

Он останавливается на перекрестке напротив художественного музея. Ждёт, пока на светофоре загорится зелёный.

Почему расстояние между нами не уменьшается?

Справа доносится взрыв смеха. Невольно бросаю взгляд на группку подростков, проходящих мимо.

Возвращаюсь взглядом к перекрестку и…

Не верю увиденному.

Данила Александрович исчез.

Через пару секунд мигает зелёный глаз светофора и слышится звуковой сигнал для слабовидящих.

Машины останавливаются только сейчас. А, значит, дорогу он не переходил.

***

Ночь откровенно паршивая. Вроде только засыпаю, как раз ― будто что-то толкает, и тут же глаза резко распахиваются сами.

 Фроня, сладко дрыхнущий у меня в ногах, временами тоже просыпается. Поднимает голову, смотрит сонными жёлтыми глазами, словно пытаясь понять, что там снится хозяину, что он ворочается туда-сюда и не дает спать честным котам.

Весьма сложно не думать о том, что произошло вечером. Я на сто процентов уверен: загадочный Данила Александрович не мог никуда деться. Там рядом ни деревьев, ни здания, чтобы в пару шагов уйти с поля зрения. Надо прилично прошагать, чтобы добраться до скамейки в скверике. А что уж говорить про стены музея.

Он… исчез.

Всё это было бы смешно, если бы не так громко шуршала съезжающая крыша.

Раньше я бы отмахнулся, мало ли чего привидится, но чертовщина тянулась с обеда.

Я закладываю руки за голову, смотрю в потолок. По нему змеятся крохотные трещинки, напоминающие реку и маленькие притоки. На самом деле они, конечно, напоминают, что надо заняться ремонтом, но мне пока не до него.

Многие знакомые… коллеги-авторы ходят к психологам. Уж не знаю, почему. То ли творческая профессия накладывает отпечаток, то ли просто совпадение: людям нужны советы специалиста, так как сами они не могут выйти из лабиринта, держащего тисками разум и душу.

Я ни к кому не хожу. Не замечал подобной потребности. Мозги вроде бы стояли на своём месте, вполне успешно перемалывая всю поступающую информацию и находя решения, когда требовалось.

Но вот сейчас…

Если так пойдет дальше, мне потребуется не психолог, а психиатр.

Именно об этом я думаю, с горем пополам погружаясь в тревожный сон.

Снится что-то невразумительное, утром я уже ничего не помню. Но, тем не менее, радуюсь, что не чувствую себя разбитым.

Сегодня есть чем заняться: Ян прислал отредактированные главы. Процесс въедливый, я его очень не люблю, но он необходим.

С Яном Ржевским я познакомился задолго до того, как стал писателем, зарабатывающим на жизнь своими текстами. Это был один давно ― на форуме, где желающие выкладывали своё творчество и потом обсуждали, помогая друг другу улучшить текст.

Замечательное время, принесшее немало настоящих друзей. И неважно, как далеко вы живете, если умеете сходить с ума одинаково. Да-да, временами, если прочитать переписку писателей, можно заподозрить неладное с головами у всех участников беседы.

В отличие от меня, Ян оказался профессиональным филологом. Он преподавал в университете русский язык и литературу, обладал врожденной грамотностью и уже тогда писал на заказ курсовые для балбесов-студентов.

Мы никогда лично не встречались, но я прекрасно знаю, что Ян ― высокий брюнет-одиночка, недавно сменивший очки на контактные линзы и любящий буквы больше, чем людей.

Еще он вполне успешно пишет даркфэнтези ― всегда так… с размахом, томов на десять-двенадцать. С ним, когда речь заходит о том, у кого больше, мне каждый раз приходится скорбно умолкать.

Временами кажется, что его тексты слишком мрачны и глубоки для сетевого читателя, но чем больше он находится на сайте со мной, тем шире становится его целевая аудитория становится все шире и шире.

Целевая аудитория… страшный зверь, с которым приходится столкнуться каждому автору. Если кто-то вам скажет, что он – миф, и никто никогда его не видел, то просто разворачивайтесь и уходите.

Никакой ЦА нет, лишь пока вы что-то пишете для себя. В тетради в клеточку, в толстом ежедневнике с потертой обложкой, в файле, разукрашенном причудливым шрифтом, в закрытке на сайте… Да, там вы один на один со своим текстом и правда можно не думать, что и кто скажет.

Но едва вы нажимаете кнопку «Опубликовать», как одним ударом распахивается дверь туда, где о вас будут говорить. Вам говорить. Много разного. Хорошее, если текст достойный. Плохое, если он сырой и недоработанный. Очень хорошее, если его прочитает тот, кто мыслит так же, как и вы. Очень плохое, если текст для читателя далек так же, как сияющие звезды на небе.

Возьмите щепотку мистики, размажьте на полотне фэнтези, раскидайте элементы хоррора, свяжите нитью любовного романа и сложите в коробку комедии положений.

Вы станете знаменитым… в одном случае из сотни. Хотя сотня ― это для красного словца. Скорее, уж тысячи. Потому что в остальных случаях читатель просто приподнимет брови и спросит: «Что это, автор?»

Прежде чем считать, что ваш роман выстрелит в цель, научитесь хотя бы держать в руках пистолет.

Понимайте, что вы пишете и для кого. Только в этом случае можно получить от многострадальной авторской музы сито, через которое получится просеять голоса тех, кто нужен именно вам. И уже там разбираться, какую похвалу слушать и к чьей критике прислушиваться.

И помните, ЦА ― существует. Просто примите это. А уж как с ней работать ― зависит от ваших целей и вас самих.

Это мне постоянно твердит Ян. И… постоянно нарушает все мыслимые и немыслимые правила. Собственно, поэтому мы и работаем вместе, так как понимаем друг друга.

Весеннее солнце светит прямо в окно. Фроня развалился на стуле и подставляет ему пушистое пузо.  Пришлось специально поставить стул так, чтобы кот мог получать солнечную ванну и не дёргать меня во время правки.

Есть у него дурная привычка подходить сзади, становится на задние лапы, а когтями передних впиваться в крайне важный писательский орган, без которого не создать ни одного мало-мальски приличного произведения.

Мигает окошко мессенджера, всплывает лаконичное: «Получил?» 

Что-то толкает меня не только ответить о файле с редактурой, но и рассказать о событиях вчерашнего дня. Ян слушает. Удивительная способность письменно не перебивать. Конечно, она имеет не такой эффект, как при разговоре, но всё равно может выбить из колеи.

Я даже не замечаю, как пальцы летают на клавиатуре, отстукивая каждую деталь. Временами кажется, что клавиши захлебываются, но я просто не обращаю внимания.

Все наконец-то изложив, я шумно выдыхаю.

Господи. Ощущение, что пробежал стометровку. Смех смехом, а порой во время авторских дискуссий или чего подобного рубашка и правда прилипает к спине. Вот и считай, что писательство ― исключительно спокойная работа.

Молчание Яна начинает напрягать.

Рассмеялся бы. Прислал бы какой кривляющийся смайлик. Написал бы: «Ну, ты, вли-и-ип!». Но нет. Ничего подобного. И я невольно начинаю нервничать. Может быть, зря сказал?

Стоило молчать о таких вещах, Антон Шут, а не трындеть налево и направо.

Успеваю уже отругать себя на чем свет стоит, но тут приходит сообщение.

Ян: Ты раньше точно ни с кем из них не встречался?

Всего лишь буквы на голубом, разрисованным причудливыми линиями фоне, но чувствуется даже сюда: он совершенно серьёзен. Никаких шуток, никаких подколов.

И меня отпускает. Воздух вновь кажется сладким и свежим.

Как мало надо для счастья ― знать, что тебя не считают психом.

Шут: Нет, никогда.

Ян: Странно. Очень странно для такого совпадения. Не удивлюсь, если они вдвоем в сговоре. Ярасланов и этот Данила. Но вот…

Он что-то пишет. Пауза. Снова пишет.

Я хмурюсь, чувствуя, как внутри всё скручивает невидимая пружина.

Ян: Ты, как я понимаю, не читал его, а я вот да. Пишет хорошо. Остро так, что ни слово, то в самую цель. Даже временами зависть брала. Хорошо хоть понимаю уже, что я ― Ржевский, а не кто-то другой, поэтому впадать в депрессию нет смысла.

Приподнимаю бровь, тут же пишу ответ.

Шут: настолько хорош?

Ян: хорош. Почитай «Чудовища умрут сегодня». Собственно, я к чему… При его тиражах, встречах, даже видел по телику и прочему… Ну, просто смысла нет гнаться за другим автором. Который к тому же работает в другом жанре.

Которому до него, как до Луны, читается между строк, но Ян слишком культурный, чтобы резать правду-матку тем, с кем хорошо общается. Интеллигент, что поделать.

Немного раздражает, что этот напыщенный хлыщ ещё и получает похвалу от моего редактора и друга. Злиться бессмысленно, но эмоции не спрашивают. Они, в принципе никогда и никого не спрашивают.

Я откидываюсь на спинку стула, одной рукой быстро набираю название книги. Да уж, обложка такая… выразительная. Половина ― морда какой-то твари, не до конца прорисованная; половина ― чистый лист, где наискось написано название. С букв стекает только краска, то ли кровь. Вверху без всяких изысков, но четко: Дан Ярасланов.

Ладно, возьмём почитать в поезд. Благо, я отремонтировал свой электронный ридер.

Благодарю Яна за совет. Получаю ещё один: быть осторожнее, психов много, мало ли что у них в голове. Но при этом и поддержку: скорее всего, это какое-то недоразумение, и тот, кто сказал, что хочет меня убить, всего лишь двойник писателя.

Весь день я разбираюсь с редактурой. К вечеру болит спина, ноет шея и немеет мизинец. Зато текст вычищен, можно перезалить потом со спокойной душой. В другое время я бы себя так не терзал, но завтра поезд, поэтому не хочу оставлять недоделанную работу. Там уж точно не получится заняться правкой. Как-то вот в каждой такой поездке мозги просто берут чемодан и бегут впереди поезда, да на такой скорости, что ни один ночной экспресс не догонит.

За три часа до выхода я собираю кошачьи тарелки, поилку, лоток, любимый пледик. Фроня приподнимает уши и внимательно на меня смотрит: понял, что скоро пойдет в соседнюю квартиру. Мне до ужаса повезло, что соседи души не чают в животных. Фроню принимают как родного. Даже интересно, почему сами никого не завели. Как-то я даже об этом спросил, но не получил ответа: то кто-то отвлекал Анну Назаровну, то сам Кавун переводил разговор на другую тему. Ну и ладно. Может быть, там было что-то такое, после чего люди не хотят. Мало ли.

― Иди ко мне, ― говорю я, протягивая руки к коту.

Фроня что-то мяукает и подходит ближе. Подсаживаю его, давая возможность когтями уцепиться за плечо, подхватываю сумку с его вещами и выхожу из квартиры.

Мне открывает Анна Назаровна.

Иногда кажется, что эту женщину не касается своими тонкими, как паутинки, пальцами время. Карие глаза смотрят тепло и внимательно, иногда ― пронзительно. Она улыбается и пропускает меня в квартиру.

― Здравствуй, Антон. Проходи-проходи.

Мы перебрасываемся парой дежурных фраз, мне желают удачной поездки, гладят и тискают Фронечку, который тут же распушает свой царский хвост аки павлин.

― Главное смотреть, кто за тобой идет, ― в шутку произносит Анна Назаровна, поглаживая кота по спине.

― Что вы имеете в виду? ― уточняю я, уже практически перешагнув порог квартиры.

Она поднимает взгляд от рассевшегося на руках Фрони. Лак на ногтях какой-то слишком красный. Напоминает то ли вишневый сок, то ли кровь из открытой раны.

― Будь внимателен везде, Антон. Сейчас такое страшное время. Сам знаешь.

Около 3 лет
на рынке
Эксклюзивные
предложения
Только интересные
книги
Скидки и подарки
постоянным покупателям