0
Корзина пуста
Войти | Регистрация

Добро пожаловать на Книгоман!

Или войдите через:


Новый покупатель?
Зарегистрироваться
Главная » Отрывок из книги «Святослав Загорский. Закон Севера»

Отрывок из книги «»

Автор:

Исключительными правами на произведение «» обладает автор — Copyright ©

Глава первая

— Стал быть, отмутузила стража лекарку, а она через три дня издохла! — Хорвач, первый сплетник на селе, после бойкой торговли рассказывал небылицы, что привёз с большого тракта.

Его карман приятно оттягивали серебряники, а пузо, набитое варёной репой да свиными шкварками, благодарно урчало. Пена от крутой медовухи текла по немытой густой бороде, подёрнутой сединой, и оседала на старом зипуне, доставшемся от старшего брата, которого болезнь унесла четыре года назад.

— И шо? — рыгнув, Ладимир, здоровенный детина, прищурился. Ох, не нравился ему Хорвач, а и чего бы нравился, если у того язык — длинное помело. Любил торгаш приукрасить, особливо враками и всякими выдумками, чего кузнец, в силу прямолинейной натуры, не терпел.

— А то, — недовольно зыркнул на него рассказчик, — лекарку эту обвинили в том, что она местного князя в могилу свела! И не травками-муравками, а самым чёрным колдовством!

Толпа слушателей на этих словах охнула.

— Вот брешешь! — не преминул вклиниться кузнец. — Старого князя подранок в охоте на рог поставил, с тех пор рана та и гнила! — Ладимир оглянулся, посматривая на селян, но, не встретив ни одного одобрительного взгляда, махнул рукой. Чего с них взять — темнота.

Далёкое село, где у самой кромки непролазного леса и вырос трактир, прославилось тем, что здесь выращивали знатную на весь край пшеницу да овёс. Приготовления к зиме закончились, урожай собрали, делать особо нечего, поэтому народу набилось в злачное заведение сегодня порядком. Нравилось людям слушать россказни Хорвача холодными вечерами.

— Я-то и помолчать могу, — обиделся торгаш, делано отворачиваясь к огню, что, весело потрескивая, отгонял хмурость за окном. Сумерки спустились на Домну, сначала красным окрасив деревянные стены питейного заведения, а потом выпустив гулять по ним причудливые тени. Именно они заставляли суеверных придвинуться друг к дружке поближе.

— Что ты, Хорвач! — Хозяин кабака Гусак с улыбкой поставил на стол рассказчику новую порцию медовухи, а на Ладимира недобро покосился. Когда торговец приезжал с тракта, то у Гусака прибыль многократно вырастала. Кузнец же, хоть и был зажиточным селянином, так просто свои серебряники никому не отдавал. Заказывал мало, засиживался долго и проку от него, по мнению хозяина, чуть, о чем Гусак осторожно намекнул, кивая на уже давно опустевший кубок Ладимира. — А кому не нравится, так я не неволю…

Кузнец промолчал и хмуро отказался от добавки, но и покидать трактир не торопился, видимо, и ему интересно стало, чем же этот рассказ закончится.

— Так вот, — разом подобревший от подаренного напитка Хорвач продолжил, — стражники закопали лекарку за воротами кладбища, потому как священник наотрез отказался её отпевать. Знамо дело, князя-то сгубила диавольскими силами!

Толпа шумно выдохнула и, предчувствуя интересное, дружно набрала побольше воздуха, как перед глубоким нырком в холодную горную речку, что лилась шумным потоком рядышком с лесом.

Рассказчик тем временем продолжал:

— На следующий день служивые пришли воткнуть подготовленную гробовщиком табличку с именем, чтобы вся округа знала, кто там схоронен. — Тут Хорвач прищурился и, спрятав лукавую улыбку в усах, отпил из деревянного кубка.

Соседи со столов заворожённо потянулись к нему.

— И? — не выдержал кто-то из гостей.

— А могила-то пуста! — выдохнул на высокой ноте Хорвач, с удовольствием отмечая, как брякнулась у кухарки и разбилась тарелка, как всплеснула руками дочь конюха, Феодосия, пряча испуганное лицо в ладони, и лишь кузнец смачно сплюнул на пол.

Потом поднялся такой гул, что понять в нем что-то было сложно. На Хорвача посыпались вопросы; кто был глух на ухо, просил соседа повторить, о чем только говорили, и так по кругу. Ладимир того слышать более не хотел. Бесновался оттого, что верят этому брехуну. Ну как может быть пуста могила с хладным трупом? Враки все это. Не могут мертвецы ходить, словно живые!

Ладимир бочком пробрался к выходу, натягивая тулуп. Плотно захлопнул дверь за собою, отрезая себя от гама кабака и глупых односельчан. Затянулся свежим, без примеси еды воздухом, хмуро посмотрел на безлунное небо. Только кое-где рваные тучи позволяли подмигивать одиноким звёздам. Взгляд кузнеца двинулся ниже, охватывая макушки дубков да осин, что можно было разглядеть возле куцей ограды подворья. Поздняя осень дождями сорвала всю пожухлую листву с деревьев, оголяя скелеты. Ночью ударяли заморозки, а поутру лужи сковывала тонкая корочка льда. Со дня на день ожидали снега.

Слева в конюшне скрипнула дверь. Кузнец насторожился. Оглянулся, но народ, занятый Хорвачом, и не подумывал уходить, даже если бы приспичило по малой нужде. Уж очень нравились поздние посиделки за чаркой у Гусака. Надо сказать, кухня у него отменная и медовуха пенная, да такая крепкая, что после того, как переберёшь её, домой приходилось добираться ползком.

Тем временем кузнец зашёл в конюшню. Осмотрелся. Малая одинокая лампадка, что висела у самого входа, освещала парочку тощих кобыл хозяина. Лошади спокойно жевали овёс и сонно обмахивались хвостами.

В тёмном углу, где горой навалили солому, показалось движение. Кузнец двинулся вперёд. Может, кого и напугали бы истории с пустыми могилами, пропавшими трупами, только не Ладимира. Мужчина, больше похожий на медведя, уверенно шёл вперёд, пока сапоги не вступили на сухую траву. Тут в углу никого не было. Странно. Услышав шорох уже позади себя, в последнюю минуту он резко развернулся и еле успел подхватить прыгнувшую ему на шею женщину.

— Ладик, — прошептала она, утыкаясь кузнецу сначала в бороду, а потом в губы. — Фу. — Скривилась, потому как пахло от Ладимира медовухой да крепким потом.

— Чай, от муженька твоего и похлеще несёт, Аксинья? — не обиделся кузнец, намекая женщине на Гусака, от которого всегда стоял дух еды, чеснока да лука.

— Не знаю я, сокол мой, — с придыханием ответила Аксинья. Кузнец уже шарил под её одеждой. — Я с ним давно не сплю по причине мужской немощи.

Кузнец хмыкнул, толкая девицу на сеновал. Та, встав на карачки, задрала грубо окрашенные юбки. Голый толстый зад явился перед Ладимиром во всей красе, и он, не мешкая, освободил себя от штанов. Намотав густую косу на руку, полюбовник оттянул голову женщины назад и прошептал ей на ухо:

— Скучала?

— Скажешь ещё. — Аксинья потёрлась о колючую бороду и толкнулась назад, вынуждая его поторопиться. Она чувствовала желание Ладимира, что упиралось в истосковавшееся по мужчине тело.

Ладимир не спешил. Отпустив косу, рванул верхнюю рубашку женщины, с удовольствием отмечая, как тяжёлая грудь упала в ладони. Он грубо помял её в ручищах и толкнулся, срывая всхлип у Аксиньи. Блаженно закрыл глаза, ощущая нежную кожу и свежий запах.

Звук бьющихся друг о друга тел возбуждал, торопил к сладкому исходу. Громко охала под кузнецом взмыленная изменщица, пока муж обслуживал гостей заведения.

— Ладимирушка, — стонала она, — любимый.

Кузнец повалился рядом, утягивая возлюбленную на себя. Подобрав юбки, Аксинья поменяла позицию, запрыгнув на мужчину. Грудь теперь ритмично подскакивала у кузнеца перед лицом, и он жадно ловил то один, то другой сосок. Сколько времени продолжалось их копошение, они не ведали, отдаваясь животной страсти в конюшне. Но вот женщина вскрикнула и затихла. Через какое-то время мужчина, вздрогнув, замер сам.

Аксинья без сил упала на широкую грудь. Слушала, как сильно мужское сердце толкает кровь. Благодарно поцеловала взмокшего кузнеца и, подняв глаза, вознесла молитву Богородице о том, чтобы сегодня понести от любимого Ладимира. И пусть, что дите будет мужу не родное, и пусть будет бита, зато с ребёночком. А что ещё бабе для счастья надо, коли с личной жизнью не заладилось? Правильно, своё дитятко. С голубыми глазами, как у кузнеца, с широкой грудью, сильными руками и длинными ногами. Всем был складен Ладимир. Не выглядел кузнец как простой селянин, больше походил на богатыря и силой мужской не обделён. Вот уже снова шарил под одёжами, а она ещё и от первого раза не отошла.

Гусак посватался за молодую девку из соседнего села, будучи старым вдовцом. Родители, позарившись на барыши, легко согласились отдать Аксинью за нелюбимого, и слезы дивчины не остановили жестокосердного батюшку. Благо вскоре тот помер, упился и сгинул на холоде. Так, видать, Бог рассудил — наказать нерадивого отца за корысть и нелюбовь к младшей дочери.

А кузнец, тем временем задрав ноги бабы к себе на плечи, сызнова пристроился к Аксинье, и только когда она опять начала постанывать да охать, вдруг остановился, закрывая женщине рот.

— Тише! — цыкнул он.

Крик, не Аксиньи, а чей-то на улице, разорвал мирную тишину села. Оглушил, заставляя съёжиться от страха. Кузнец вскочил и подтянул штаны. Изменница же метнулась в сторону, испугавшись, что кто-то застукал их на сеновале, а потом замерла, когда истошный женский вопль повторился вновь. Что-то происходило прямо за дверью сарая. Поэтому, поправив рубашку да одёрнув наряд, Аксинья уже спешила следом за Ладимиром из конюшни. И замерла, заметив, что посредине двора, раскинув руки, как птица крылья, лежала Феодосия.

Кузнец подбежал к девушке, потрогал дочь конюха, подумав сначала, что та перебрала и упала, в темноте не разобрав дороги, но резко отдёрнул руку, когда дотронулся до чего-то липкого да тёплого, как парное молоко. Это, казалось, разлилось по всему телу девушки, пропитав одежду насквозь.

Горло Феодосии было разорвано, а в глазах застыл ужас. Это Ладимир смог рассмотреть, когда над головой его засветили лампады, что вынесли гуляющие в таверне. Простой люд, услышав крик, тоже выбежал на улицу, вооружившись кто ножами, кто вилами, а кто успел прихватить топор. Места-то дикие, рядом лес густой: то волки, то медведи могли забрести, хотя последние, после летнего сезона наетые, уже залегли в спячку.

— Душегуб! — закричала кухарка.

Кузнец и не понял, что это баба на него орала. Только когда его схватили, дошло: люди заметили его у тела девушки, в крови, так она его быстро заляпала.

— Вы чего? — Ладимир тряхнул рукой, и два мужика, что изо всех сил удерживали его, отлетели в сторону.

Гусак, выставив перед собой вилы, угрожающе тыкнул в грудь кузнеца и выкрикнул:

— Не глупи, Ладимир! Мы все видели, как ты склонился над Феодосией! Чего ты тут один делал?

Кузнец мельком посмотрел на Аксинью. Заметив его взгляд, та испуганно скользнула в тень, спряталась за спину мужа.

— Ведите к воеводе, — обречённо выдохнул и опустил голову Ладимир, ни словом, ни взглядом не выдавая любовницу, — пущай он рассудит.

Глава вторая

Воевода кряхтел. Мучившая болями подагра не давала ни спать, ни сидеть, ни есть. Пальцы страшно опухли и вывернулись, походя на сухие корни дерева. Он уже не мог держать меч, как раньше, да и в седле забыл, когда последний раз сидел. Твердислав Чермный уже замечал тень смерти у порога. Чувствовал её приближающееся дыхание. Все чаще воевода задумывался о добровольной отставке, но жадность не позволяла уйти с должности, тем более что на тракте все налажено.

Чермный многим промышлял: получал взятки от торгашей, когда те вели мену некими товарами, закрывал глаза, что иногда перевозили баб и продавали их туземцам в неволю. Последнее особливо каралось, но тащили не местных, а краденых красавиц из далёкого северного поселения. То дикое племя, хоть и признавало волю князя на территории, держалось обособлено от его народа. Молились духам леса, а христианские храмы обходили стороной. Северяне самостоятельно справлялись с бедами, и у них был свой голова, отвечавший за все. Сложностей Твердиславу не доставляли, ну окромя нечастных стычек с охотниками за пушнину. Худо-бедно мирно существовали. И тут неожиданная напасть. Убийства. Да не одно. Напуганный расправами люд стал искать виновных. Потащили к воеводе то ярых пьяниц, то людей поопаснее, а иногда притаскивали и самих северян, требуя от Твердислава скорой расплаты над убивцем. И поди ж ты разберись, за что требуют наказать: то ли за настоящее лиходейство, то ли из-за личной обиды — что северяне в добыче лучшие охотники.

А пуще всего воевода тревожился не от убийств. Люд всегда губил друг друга, то от пьянки, то за золото, то от ревности. Но душегубства, начавшиеся месяцев шесть назад, разволновали простой народ и были настолько жестокими да загадочными, что молва о трупах, лишённых крови, растерзанных в разных уголках вверенного ему края, наконец достигла ушей князя. Ярый пьяница и игрок взял да потащился прямо на тракт к воеводе и так не вовремя.

Старый князь любил женщин и охоту. Последнее его и сгубило, когда тот наведался к Чермному с проверкой, хотя поговаривали, что если бы не подранок, то сгинул бы князь от сифилиса. Но о мёртвых или ничего, или… Тут воевода перекрестился и прикрикнул:

— Ивашка!

Молодой отпрыск осьмнадцати лет, что прислуживал Твердиславу, мгновенно откликнулся, вбегая в светлицу. Детина был слабоват умом, но настолько добросердечен и услужлив, что сызмальства прижился у воеводского дома.

— Слушаю, воевода-батюшка, — и ойкнул, получив подзатыльник. Твердислав страсть как не любил, что Ивашка называл его батюшкой, от этой дурной привычки поговаривали глупые кухонные бабы, что служка внебрачный сын воеводы.

— Почта есть?

— Есть, батю… господин, — сразу же исправился паренёк, неуклюже вытирая вечно текущий нос рукавом. — Токмо доставили.

— Так неси скорее. — Воевода охнул, кое-как поднимаясь на ноги с кровати, что по причине болезни давно расположилась в рабочей комнате, где он, ограниченный в перемещениях ел, работал и принимал частных гостей.

Нижнее одеяние воеводы, похожее на бабскую ночную рубаху, воткнулось между старческих ягодиц и неприятно тянуло. Уставший от боли и постоянного дискомфорта Твердислав, раздражённо дёрнул тряпицу через голову да ещё раз отвесил тумака Ивашке, придавая тому скорости.

— Одежду тащи! — рявкнул он служке во след.

Воевода голым прошлёпал к умывальнику. Кряхтя, как столетний дуб, ополоснулся холодной водой, растёрся полотенцем и, шмякнув его об пол, подошёл к письменному столу. Поднял первый донос, что лежал поверх стопки бумаг, коих было на том столе превеликое множество. Вчитался в корявые каракули тюремщика, бубня себе под нос:

— Кузнец, доселе не замеченный в темных делах… пойман над телом… Труп Феодосии, дочери конюха… село Домна. — Воевода покопался в памяти, вспоминая расположение дальнего поселения и кто ему оттуда знаком, выудил несколько имён, поставив зарубку вызвать к себе на дознание в ближайшее время, и развернулся тогда, когда услужливый Ивашка принёс чистую одежду.

— А где письмо?

Ивашка достал из-за пазухи жёлтую бумажку с печатью сургучовой:

— Вот, батюшка, — и тут же получил звонкую оплеуху.

Твердислав теребил клочок бумаги, дожидаясь, пока его принарядят. От расчёсывания отмахнулся, нервно срывая печать. Вчитался в мелкие строчки, да как только смысл дошёл до сознания, то заплясали буквы перед глазами. Схватился за сердце, так худо ему стало.

— Зови Никиту Головомоя! — тяжело проговорил Твердислав, с помощью служки добираясь до кресла. — Скажи, пусть поторопится! Наследный князь с проверкой едет! И Марфу, и Софью зови, срочно!

Ивашка кивнул курчавой головой и скрылся, по ходу выкрикивая распоряжение воеводы. А Чермный, покрывшись холодным липким потом, повернулся к лику святых, расположенных в углу и перекрестился.

— Прости боже, все наши прегрешения, защити мя грешного… — наскоро прочитал он молитву и крепко задумался, что же ему делать.

Глава третья

— У, шельмец! — выругался служивый, с трудом удерживая вёрткого пацана за шкирку. Тот шипел дикой кошкой и исцарапал солдату не только руки, но и лицо. Места неприятно саднили, и молодой мужчина едва держался, чтобы не врезать пойманному возле княжеского обоза воришку.

— Отпусти! — грубо скомандовал ему голос.

Солдат подобрался и развернулся к нахалу, но сбледнул, как только понял, кто перед ним стоит. Тяжёлый взгляд пригвоздил ругающихся, даже паренёк перестал дёргаться, верно уразумев притвориться ветошью.

— Я тут… а энто вот, воровать, значит, князь… — Рядовой торопливо поклонился и больно толкнул мальца, чтобы тот следовал его примеру.

Воришка качнулся от тумака, но устоял, да ещё и поклонился в землю перед хозяином края, поддерживая свой живот — все же успел пару раз огреть его сторожевой. Тощие руки испачканы землёй, грязная тряпица, служившая одеждой, в нескольких местах подрана. Да он весь был в земле, как крот. Даже в волосах виднелись комья грязи, голова вся в колтунах. Не подросток, а чисто леший из леса вышел.

Злой взгляд из-под черных бровей внимательно рассматривал князя. Никогда в своей жизни не видев настолько красивого и статного мужчину, грязнуля засмотрелся, глупо открыв при этом рот.

Князь в прорезь железного шлема в свою очередь осматривал воришку и подмечал то, чего не видели остальные. Только вот одного глаза у князя не было, покалечили в первом сражении, когда по глупости молодецкой сбили в бою с коня копьём. Древко неудачно отломилось да и снесло око. Думали тогда, погиб молодой князь. Тяжёлый урок вынес для себя Святослав Загорский, а сколько их было после — и не сосчитать. А когда батька его умер, призвала землица род продлить да порядок в исконных краях навести, то отпустил его светлый князь Московский Игорь с тайным наказом, а громко объявил, что, дескать, отправляется пусть верный княжич домой с обещанием в скором времени народить таких же верных сыновей, чтобы те вернулись в столицу служить пуще предков их.

— Отмыть, — после недолгого молчания произнёс князь и прошёл мимо, звеня кольчугой, что переливалась в закатном солнце золотой чешуёй, но вдруг остановился и что-то шепнул служивому, тенью следовавшему за князем с его малолетства да выполняющим важные поручения.

Коренастый мужичок, одетый на манер княжича в добротные доспехи, потребовал позвать баб, что плелись за обозами и готовили военным еду на костре, им и наказал отмыть воришку и строго-настрого запретил того колотить али ещё как воспитывать и не допытывать, не расспрашивать, пока не накормят похлёбкой, так как Святослав сам все выведает по своему усмотрению.

Как только Трофим выдал оставшиеся распоряжения, то поторопился к княжескому шатру. Вечерело, и морозец стал пощипывать его седые усы. Воин по привычке обошёл шатёр несколько раз да проверил выставленных дозорных, дабы убедиться, что вокруг стоят проверенные воины, и только после этого вошёл в тепло.

Загорский уже снял кольчугу и в кожаных штанах да теплом кафтане стоял над столом, на котором расположилась карта его края. Тусклые лампадки, что висели над столешницей, освещали кусочек места, к которому они направлялись с частью войска.

— Смотри, Трофим, здесь река Язва берет своё начало и уходит на туземщину. — Святослав ткнул пальцем в место на карте, показывая разросшийся до размера города старый тракт. — Здесь и встанет новая крепость.

Кроме этого места, в общем-то, пройти чужому войску по родной земле было негде. Окружённое лесами да болотами гиблыми с одной стороны и бурной Язвой с другой, место действительно казалось удобным для укрепления границы.

Трофим довольно хмыкнул.

— Значится, так и будет, князь.

Старый вояка скинул с себя шлем, но остался в кольчуге. Доспехи хоть и весили два пуда, но за столько лет, проведённых в военных походах да дальних кампаниях, стали для Трофима как вторая кожа. Силой Трофим дорожил, потому как целью жизни сделал защиту князя от подлого удара в спину или пущенной на поле брани стрелы, и коршуном следил за его безопасностью. Правда, последнее время переживал, что года его силы катились к закату, но пока бьётся сердце, он не оставит своего Святослава, будет верным княжьим мужем и первым советником при нем.

Услышав на улице потасовку да бабское кудахтанье, вояка выскочил и цыкнул на кухарку, что волокла упиравшегося мальца. Тут Трофим глянул на воришку и присвистнул. Ошибочно принятый за паренька, уж шибко был худ, немощен да мал ростом, стоял, виновато понурив голову. Теперь Трофим сам увидел то, что не заметил с первого взгляда.

— Так ты девка! — хмыкнул княжий муж и отпустил шебутную бабу подальше от княжеской палатки. Отвернув полог, Трофим кивнул девушке, чтобы та входила. Переминаясь с ноги на ногу, она долго не решалась войти, но студёный ветер да темень на улице помогли принять решение быстрее, и она проскользнула в палаты. Трофим встал снаружи, не забывая внимательно прислушиваться к разговору внутри.

Князь мельком взглянул на вошедшего. Карту и важные письмена он успел убрать и теперь разбирал грамоты, полученные его батюшкой накануне гибели.

— Как кличут? — спросил Святослав, на мгновение задержавшись на темно-карих глазах. Он отметил, что лицом та бела и приятна. Черты лица пропорциональные, но острые, и она вообще вся угловатая. Не спасали даже широкие женские одёжи, выданные добротными прислужницами. Темные волосы бабы уложили ей на простой манер — заплели в две малые косички.

Девушка не ответила, лишь опасливо зыркала на князя исподлобья.

Святослав повторил вопрос. Девушка продолжала молчать. Это раздражало, он подошёл к непослушной ближе и, взяв за подбородок, заставил поднять глаза от пола.

— Ты знаешь, кто я? — уточнил князь.

Она легонько мотнула головой, мол, знаю.

— Зовут тебя как?

Девка неожиданно выкинула сухую ручонку вперёд к его повреждённому глазу. Святослав успел увернуть голову, не дав коснуться. Девушка замерла — махать руками перед воином сомнительная затея, — но руку не убрала, продолжая удерживать её рядом с лицом Святослава. Когда князь понял, что девушка злого умысла не держит, то позволил тонкой руке прогуляться по шраму рассечённой брови, по уродливо сросшимся векам и пучку золотых ресниц, что продолжали расти на несуществующем глазу.

Святослав не прятал уродства под тряпку, не закрывал от любопытных. Шрам во многом помогал раскусывать людей. По тому, отвернётся ли от него собеседник, скривит ли лицо или будет прямо продолжать смотреть на него, можно многое выведать.

Тем временем рука прикоснулась к губам, тут она легонько открыла и закрыла свой рот.

— Немая? — догадался князь.

Тряхнула отрицательно головой. И сделала режущее движение ладонью.

— Это они тебя так? — Святослав тоже провёл ручищей возле синяка, что отливал зелёным разводом на скуле. Теперь, когда её отмыли, то заметно стало таких отметин много по телу да лицу, а шея явно повидала удушающую верёвку, и она ответила знаком:

— «Да».

— Может, грамоту знаешь? Да сможешь изложить все на листке? — на всякий случай спросил князь.

— «Нет».

Святослав зашёл с другого бока.

— C тракта бежишь?

— «Да».

— Преступница? — Князь намекал, что отсечение языка могло случиться за оговор человека. Огромные глаза, мигом наполнившиеся слезами, подсказали: стоящая перед ним не походит на преступницу, но кто его знает. — Будешь Алёной, пока не выясню твоё настоящее имя. Отдохни. Завтра в дорогу на тракт, покажешь обидчиков своих.

Алена метнулась к князю в ноги.

— «Нет! Нет! Нет!» — трясла она князя за руку. Целовала её.

Святослав не любил мокрого дела бабского страшно, поэтому стряхнул девушку и резко выдохнул:

— Ступай!

Глава четвертая

В голове Любавы приговором звучали слова князя, только нельзя на тракт возвращаться. Правда, и не Любава она теперь вовсе, а Алена. Нет более той улыбчивой доброй дивчины, которой она была. Навсегда заморозила себе сердце Любава, не станет боле помогать людям и тайны о лечебных травах, что бабка передала, унесёт в могилу. Да и не пригодились знания Алени-Любавы. Не нужны оказались! Так что, ей-богу, унесёт она с собой секреты не только свои, но и чужие, в которые втянули её не по доброй воле.

Недолго размышляла Алена, порешила, когда вывел её из шатра угрюмый Трофим, что ей с князем не по пути. Хоть и добрым Святослав оказался, накормил воришку, напоил, отмыл, распорядился одёжу выделить, но вот за то, от чего она бежит с тракта, не простит Святослав Загорский. Не сможет!

Девушка тихо сидела в уголке возле обозов с бабами, а потом, когда те наконец то уснули, тихонько выскользнула. Прошла мимо вояк, что сидели возле костра да грели друг друга похабными разговорами. Незаметно проскользнула мимо охранников по периметру, стороживших покой уснувших. Она уже хотела порадоваться, что незаметно ото всех ушла.

— Куды? — Алену схватил тот же рядовой. Его за пойманного мальчишку наказали дальним дозором ночью стоять, а ей опять не повезло ему попасться.

Алена постаралась выдернуть рукав, но служивый держал крепко. Мужик поозирался, проверяя, нет ли кого поблизости, и со всей молодецкой дури треснул девушке под дых, отчего у неё в глазах замельтешило и дух напрочь выбило. Пока Алена пыталась вспомнить, как дышать, дозорный оттащил её подальше от обоза, которому его приставили, в лесок. Бросил на холодную пожухлую траву.

— Сейчас ты своё получишь, шельма! — пообещал он, сбрасывая одёжу.

Девушка ужом завертелась, когда вонючий служака начал больно лапать за маленькие груди. Губы обмарал слюнями. Алена не выдержала, укусила, за что сразу получила кулаком по лицу. Голова откинулась, ударилась о замёрзшую землю. Пелена накрыла глаза и стучала внутри. Ещё немного — и она потеряет сознание. В полубреду старалась остановить мужика.

— Тощая сучка! — Глаза его яростно горели. Дозорный не особо обращал внимания на слабые попытки защитить девичью честь, наоборот, это даже пришлось ему по нраву. — Норовистая кобылка попалась, посмотрим на тебя в скачках!

Мужик удобно расположился между ног и с блаженным выдохом ткнулся девушке в промежность, про себя отмечая, что девица досталась ему неопытная. Алена, глухо взвизгнув, постаралась достать до глаз. Отмахнувшись, как от назойливой мухи, дозорный собрал её руки над головой, больно сжал, чтобы та прекратила дёргаться. Солдат хорошо понял, что девка кричать особливо не будет.

— Хорошо-о-то как, — тихо стонал мужик не останавливаясь. Как складно обернулось для сторожевого наказание. Не думал, не гадал он, что так сладко пройдёт ночь. Девушка перестала трепыхаться, только подвывала, пока дозорный наращивал темп и слюнявил ей шею.

Алене казалось, что это никогда не кончится. Взмолилась она о смерти своей скорой, о проклятии на род насильника. Мужик дёрнулся, захрипел. И на лицо девушки полилось что-то горячее. Следом обмякший дозорный повалился набок. И только тогда увидела она, что в башке солдата, раскроив надвое черепушку, торчит топор, а рядом возвышается Трофим.

— Жива? — Княжий муж отвёл взгляд от запачканных ног и промежности, что Алена старалась поспешно закрыть. Он протянул руку, чтобы помочь, но девушка ударила по ней, а потом, когда не смогла сама подняться на ноги, приняла крепкую руку вояки, встала.

Луна показала Алене на поясе у Трофима кинжал, она выхватила его и упала с ним на дозорного. Со всей силы вогнала сталь в тело насильника. Ещё и ещё, ещё и ещё. Чувствовала, как режет отточенный нож кожу, противно втыкается в кости.

Трофим не останавливал. Ждал, пока злоба и обида выйдут. Знал, что так будет легче, и отобрал ножичек, когда Алена, повалившись рядом с телом, сначала завыла, как раненый зверь, а потом начала смеяться. Ох, и жуткий смех у неё был. Все душу перевернул разом.

— Пойдём, милая, пойдём, — успокаивал Трофим, пока нёс девушку в палату к князю. — Все пройдёт. Залечим мы твои раны. Все позабудешь, как дурной сон.

Да только девушка знала, что не позабудет позора до конца жизни.

Глава пятая

— Князь. — Воевода поклонился в пол и скривился от боли, прошившей тело. Бравые воины верхом на мастистых конях заполонили внутренний двор.

Собаки, всегда гулявшие свободно, а сегодня подвязанные в псарню, устроили гам да шум. Дворовые девки тащили из дома водицы да свежеиспечённый каравай с солью. Стременные подхватывали под уздцы, помогали гостям увести и расположить коней.

Ивашка по знаку старика помог Чермному вернуться в стоячее положение. Твердислава злила суматоха, вызванная неожиданным приездом князя. Ладони нервно чесались, а спина покрылась противными пупырышками, как у ощипанной курицы.

— Воевода. — Святослав спешился с коня.

Твердислав приметил не столько дороговизну одёж ратников, сколько кольчугу и оружие, отмеченное следами боев и вмятинами. Опытный воевода признал — перед ним хорошо слаженное войско. Даже покойный князь не мог похвастаться таким доходом. А странно это, ведь батюшка Загорского, по его знаниям, совсем разорил казну, и сыну навряд ли досталась и треть наследства, а счетоводы наверняка последнее со складов увели после панихиды. М-да, покумекать надобно здесь, откуда у князя такая денежная поддержка.

— Прими, князь-батюшка, хлеба да соли. — Воевода протянул каравай, взятый у девки, что глупо лыбилась на Святослава да на горделивых мужчин, стоявших за его спиной. Её, непутёвую, сразу захотелось стукнуть по башке, как Ивашку, но при князе такое делать не с руки.

— Добро, воевода, добро, — приветствовал Загорский, рукой касаясь груди, показывая, что и он рад встрече от чистого сердца.

— Прошу в гости. — Воевода похромал в палаты первым, открывая двери князю, указывая дорогу и кланяясь, как последний раб. За Святославом следовали воины и хмурый седой служивый, что меча своего, как остальные, не оставил за дверями дома. Воевода отметил такое поведение возмущённым взглядом, но сразу отвернулся, когда Трофим зыркнул в его сторону. Зарубку в памяти своей поставил выведать, кто таков княжий муж, что даже супротив заведённого гостеприимства, так оскорбил дом воеводы Чермного.

Посредине просторной светлицы под образами стоял накрытый стол.

— Стал быть знал, воевода, кто к тебе едет? — пряча улыбку в усы, спросил Святослав. Он перекрестился перед иконой и уселся во главе стола. — Вот и щука свежая, и икра красная, даже поросей малых успел заготовить…

— Знал, батюшка, знал, — не стал отпираться воевода, снова кланяясь перед тем, как спросить разрешения усесться за стол напротив Загорского. — Позволь, князюшка, пока мы пир пировать не засели, представить тебе жену Марфу да дочку Софью.

Из боковой малой двери в светлицу шагнули две женщины в домотканых, расшитых красной нитью сарафанах. Первая, уже седая, но статная Марфа, со светлыми, прозрачными глазами, как воды реки Язвы по весне, поклонилась, как надобно, а вторая, похожая на неё как две капли молодая, с рыжей длинной косой, набелённым лицом, в жемчугах на шее и руках от испуга зарделась ещё сильнее и поклон забыла оказать, чем вызвала одобрительные усмешки от лиц мужского пола.

Князь кивнул, приглашающим жестом указал на место подле воеводы.

Софья, мельком взглянув на своего батюшку и дождавшись одобрения, присела да потупила взор, как велено традицией: ей весь вечер ни пить, ни есть нельзя. Девка на выданье, а тут столько молодцев в тракт нагрянуло разом.

— Красива дочь твоя, — добро отметил Святослав, поднимая чарку, — вся в мать!

Марфа улыбнулась князю уставшими глазами, было видно, женщина готовила пир и наверняка несколько ночей не спала, подготавливая дом к приёму важных гостей.

Прежде чем выпить, Святослав показал чарку Трофиму, и тот, посыпав какого-то порошка, вернул напиток. На удивлённый взгляд Твердислава, что замер с кружкой домашнего вина, князь объяснил:

— Ты прости, воевода, но велел мне светлый князь особливо остерегаться врагов его, что могут и в кубок яда закинуть, и стрелу в дороге пустить.

— Неужто же… — Воевода всплеснул руками, а женщины за столом побледнели от такого страшного заявления.

— Да, Твердислав, напали на нас. Видимо, не ты один знал, что князь в тракт большой собрался. — Загорский внимательно следил за мимикой Чермного, отмечая про себя, где у того потом покрылся лоб, а где сидит воевода расслабленно и уплетает квашеную капусту.

На этих словах Чермный шумно пропихнул слюну в глотку. Тяжело прошло, пересохло горло, как только осознал воевода, что только что сообщил ему Святослав, а князь тем временем, отхлебнув из чарки, отломил хлеба.

— А что, воевода, у тебя лихого народа много шатается?

— Так то ж, бывает, — Старик пожал плечами и отломил куриную ножку от тушки. Накануне аппетит пропал, а тут, видать, от нервов проснулся в нем голод. — А где его нет? Поди, и в Московии вашей такое случается?

— Случается… — согласился Святослав, но не успокоился ответом Твердислава. — А что, говорят душегуб объявился в крае страшный? Режет люд, то там, то здесь.

Воевода потел больше и больше, утёрся отороченным мехом рукавом. Надо же, все утро его морозило, а тут разжарило, как в печи. Непростой князь. Кажись, последний раз он видел его, когда забрал Святослава светлый князь прислуживать наследнику лет в двенадцать. Тогда самого воеводу только назначили на важную должность, и он кинулся переделывать все под себя, махая мечом направо да налево, пока не прогнулись местные купцы да торгаши, да лихоимцы под его рукой. А теперича вон оно как поворачивается, князь хочет сказать, что не справляется воевода со своими обязанностями.

— Так того душегуба уже поймали, в темной держат. К казни готовился, да пришлось остановить то дело, дабы встретить князя достойно у себя на тракте!

Теперь была очередь удивиться князю.

— Хорошо, воевода, хорошо. Увидеть сам хочу этого душегуба, — порадовался Святослав, кивая кому-то за спиной у воеводы.

— Добро, батюшка, посмотришь на страшилу этого.

— А что, и с погубителем моего отца справился?

Воеводе поплохело.

— Приезжал ваш батюшка к нам на охоту. Каждую осень у нас погостить останавливался, а тут напасть такая, зверь лютый. Кольнул того сильно. Но ваш батюшка здоровенный оказался, боролся с болезнью неделю. А когда хуже ему стало, да наши врачеватели не могли ничего сделать, то сказали вызвать лекарку, что родом была из северного села. Но и та не сдюжила, хоть и травы у неё сильные, о которых наши врачеватели и слыхом не слыхивали. Решил Бог прибрать к рукам старого князя, по всему видно, хорошего человека к себе призвал. — Тут старик пустил слезу, Святославу даже на мгновение показалось, что воевода действительно расстроен кончиной отца.

Твердислав замолчал.

— Земля ему пухом! — поднял чарку Загорский, сильно сомневаясь в последних словах воеводы. Хорошее домашнее вино, отметил про себя князь. От долгого перехода он утомился, и хмель ударил в голову и ноги, разливая приятное тепло по телу.

Чермный так же молча выпил чарку.

— Не переживай воевода, — вдруг улыбнулся Святослав. — Не затем я приехал, чтобы тебя в смерти батюшки винить, все под богом ходим. И не для того, чтобы учить, как тебе воеводить на месте, чай, тут ты меня сможешь многому научить. Но есть мне тебе важное поручение, что сослужишь ты ещё не только своему хозяину, но и самому светлому князю.

— Дай бог, князюшка! Не жалея живота! — Воевода вздохнул с облегчением. Но как чувствовало нутро, рано обрадовался тому, что Святослав не разбирался в смерти старого князя да убийствах, молвой разошедшихся по краю.

И понял это значительно позже, оставшись с князем да его смурным мужиком Трофимом. Святослав поведал, что на тракте светлый князь задумал крепость ставить. Не обносить высоким частоколом, как строились обычно города, что широко разрастались, а возводить стены высотой боле восемьсот саженей! С вышками да бойницами для отстрела. Готовилась ли к войне матушка-земля, про то князь не сказал, но убедил, что воеводе нечего переживать.

— Казну составим со счетоводом, князь, да передадим вам для выдела на строительство! — хмыкнул Твердислав, рассматривая рисунки архитектурные, что привёз с собой князь, прикидывая, сколько туда добавить своего интереса. Воевода возрадовался: так не только на безбедную старость хватит, да ещё и внукам останется. Потому что такую крепость задумал князь, что ранее Чермный только на картинках и видал. Но просчитался.

— Воевода, надобно использовать казну не только моего батюшки, но и большого тракта, что с сегодняшнего дня будет величаться Пересеченск, так как в этом месте Язва из двух истоков объединяется и несёт свои воды в край туземный… — Князь продолжал что-то говорить, а воевода так и замер, поражённый изъяснением Святослава.

— Прости, князь, — прокашлялся Твердислав, прерывая речь хозяина. — Но денег таких тракт не держит, хоть и величается Большим. Так больше это огромный рынок с купеческими домами да крестьянскими наделами. Люд здесь простой, налоги малые.

Святослав оглядел воеводскую горницу.

— А здесь ли умер мой батюшка? — неожиданно вернулся к старой теме князь.

Воевода не ответил, только низко склонился.

— Верно. — Посему было видно, что князь явно намекает воеводе, что знает что-то большее и готов вроде на мировую со стариком, но границы желает поставить жёсткие. — Свои покои предоставил. Все, что сам имел!

— Вот и хорошо. Того, что имеешь, хватит! А коли кончится, то я добавлю. — Загорский темнил про участие светлого князя в строительстве крепости и давал понять, что выбора у воеводы не так много, придётся крутиться или отвечать за смерть старого князя, за невесть откуда взявшегося душегуба.

Твердислав в бессилии сжал и разжал кулаки. Закрыл глаза и, проморгавшись, осторожно ответил:

— Сделаю, князь, все чин по чину, предоставлю счётные ведомости и казну, что хранятся в тракте, а там уже ты сам примешь решение, сколько добавить, а сколько на нужды народу оставить. Зимы здесь лютые, и надобно ещё закупить у северян мороженого мяса да солений на всякий случай.

— За продовольствие не переживай, воевода, привёз я тебе для зимовки товаров да еды. Не дам своему люду голодать. Всем хватит! Обоза жди через два дня, так как вырвался я вперёд. Подготовь холодные склады да открой зерновые, чтобы посмотрел я, достаточно ли муки на хлеба заготовил. Не трогай северян! Без нужды они нам пока. Сами охоту да добычу вести будем. Мои вояки работы не боятся, да и холопов я за собой привёл. — Князь поднялся, на этом, попрощавшись с воеводой, и шатающейся походкой пошёл в выделенные для гостя покои.

Ивашка, гордый, что сопровождает самого Загорского в опочивальню, без устали болтал, как рад повидать молодого князя, что впервые узрел такую красивую кольчугу. Сказывал, как сурьезно готовились к приезду светлого гостя. Князь между делом поинтересовался, что поручили самому Ивашке, а кому вверили самое ответственное.

— Ну-у, — протянул парнишка, утерев текущий от простуды нос, — все важные задания всегда у Никиты Головомоя! Но и я, я тоже важный! Вот, письмена сам таскаю!

Князь поблагодарил, кинул серебряную монетку на сладости и зашёл в покои. Знатные хоромы выделил князю воевода. Широкие окна, большая кровать, стол, да свечи горели. Свежее белье. Соленья, мясо вяленое да вино стояли на белоснежной скатерти.

Трофим часть свечей тут же загасил, чтобы снаружи не позволить любопытным рассмотреть князя.

— Поразузнай про этого Никиту, Трофим! — тихо шепнул Святослав.

Княжий муж опосля вышел на улицу совершить обычный обход, проверить расположение отряда да как с конями стременные воеводы управились.

Около 3 лет
на рынке
Эксклюзивные
предложения
Только интересные
книги
Скидки и подарки
постоянным покупателям