0
Корзина пуста
Войти | Регистрация

Добро пожаловать на Книгоман!


Новый покупатель?
Зарегистрироваться
Главная » В Постели Хамелеона » Отрывок из книги «В Постели Хамелеона»

Отрывок из книги «В Постели Хамелеона»

Автор: Полли Еленова

Исключительными правами на произведение «В Постели Хамелеона» обладает автор — Полли Еленова Copyright © Полли Еленова

Глава 1. Первый секс был банальным

— Ты не подходишь мне, ну совсем, понимаешь? — тянет Кларк, высокий блондин с истинно-сучьими глазами, на которого Ханна пялилась два года старшей школы, как идиотка. — В смысле, дело не в тебе, просто я только расстался с девушкой, вроде как… И она… была другой, я привык к другому… Ладно?

Он ухмыляется, оглядывая Ханну, но ничего не говорит, благоразумно помня о её вспыльчивости.

А она уже дома, в своей комнате стоит перед зеркалом, отбросив на пол одежду, и плачет. Пока не улавливает красноватое, будто неоновое свечение вокруг себя и не ахает, наблюдая, как наливаются жизнью недавно испорченные краской волосы.

Ханна не чувствует боли. Лишь обновление. Каждая её клетка принимает другой облик. Волосы падают на плечи золотистыми кудрями, глаза становятся миндалевидными, светлыми, такими ясными и чистыми, что хочется плакать. Нос теперь тоньше, губы полнее. Ключицы теперь выступают, соски́ меняют цвет и форму, ноги стройнеют…

Ещё несколько минут Ханна любуется новым обликом, а затем начинает ухмыляться, поняв, на кого она похожа.

В таком виде она приходит в школу, и первым же делом заговаривает с Кларком, который едва ли не вывешивает язык, глядя на ложбинку между её грудей, просвечивающих, через полупрозрачную кофточку.

— Так, что, давай я тебе всё покажу, хочешь? — ухмыляется он.

И Ханна соглашается. А после того как звенит звонок, заталкивает Кларка в гардеробную и позволяет сделать с собой всё, чего его душа желает.

Он смотрит на неё недоверчивыми, поблескивающими глазами, а затем толкает к стене и усаживает на комод. Целует влажно, мучая губы укусами, запускает подрагивающую руку ей под короткую юбку.

Она задыхается от эмоций, тот самый парень трогает её, сходит с ума, целует, как в последний раз…

Вот только ей не особо нравится, всё как-то… не так.

За всем этим она не успевает заметить момент, когда угасшее возбуждение подхватывает и её лёгкий облик соблазнительной, пышногрудой блондинки с осиной талией.

Унося с собой прочь.

И Кларк начинает кричать.

***

— Да, вопил как резанный! — смеётся она фальшиво, рассказывая очередному клиенту одну и ту же историю про своё прошлое, потому что каждому интересен ответ на вопрос «а как оно было в первый раз?». Точнее, в каком облике она была и для кого. Конечно, их не интересует, как выглядит именно она, и что делали именно с её телом, ну да что уж там. — Ну, просто от шока, конечно. Наверное, подумал, что у него крыша поехала! — для наглядности Ханна крутит пальцем у виска. — Ну, об этой истории услышал Френк, и на следующий день забрал меня к себе. Весело, да?

— Ага… Ты бы это… Я подумал, может, поменяешься? По-другому хочу.

Ханна качает головой.

— А-а-а! — звучит отрицательно. — Я уже начала, деньги не верну.

И она целует, дразня, влажную головку члена.

— Ла-а-адно.

***

Она — Ханна. Королева неона и перевоплощений. Лучший экспонат в «Магнолии». И её уже полчаса дожидается важный гость.
Глава 2. И все мои телеса - твои

Ханна заходит в просторную комнату с огромной кроватью посередине. Всё в тёмных, даже строгих тонах, и только покрывало багрово-красное, растёкшиеся кровавой лужей. Ханне нравится, когда есть место для манёвра, что не всегда заходит клиентам, ради которых приходится заморачиваться: локации менять там, цвет кожи, размер груди. Такое.

Но есть и покладистые мальчики, что потворствуют услащенью её тайной, вообще-то, клаустрофобии. Такие как Жан.

О, прекрасный Жан! Он поднимает Ханне настроение, когда вот так сидит, чуть сгорбившись, без рубашки, сверкая своей бледной кожей, кое-где усыпанной мелкими родинками, словно звёздами. У него вьющиеся тёмные волосы, прямой нос и льдисто-голубые глаза. Так бы она себе представляла любого аристократа из любовных романчиков, если бы вообще читала их.

— Ты снова так выглядишь? — поднимает он на Ханну разочарованные глаза, а она обводит свою поблёскивающую от масла кожу ладонью, очерчивая идеальную, как подумали бы многие, фигуру.

— Ну, сладкий, ты же знаешь, мне нужно время, чтобы настроиться на твой лад… — едва ли не мурча, Ханна подходит к нему и касается горячей кожи, прикрывая веки от удовольствия.

Причина, по которой её до сих пор не связали, чтобы отдавать всем подряд — ей нужно настроиться, возбудиться хоть немного, мужчина должен быть приятный. Без согласия можно. Но тогда без шестого размера и удивительной, затягивающей и влажной узости внизу.

Конечно, многое решают деньги, со временем Ханна научилась ладить с разными мужчинами, какими бы уродами они ни были внешне, возбуждаясь от одной лишь суммы, указанной в чеке.

Но если кто-то из них окажется уродом моральным, это может всё сбить, поэтому любые грубости обговариваются.

Френк потакает своей гусыне, несущей золотые яйца, и «Магнолия» процветает как никогда.

Но с Жаном действительно, приятно, несложно. В конце концов, у него красивый член. Лицо тоже. Но на лица у Ханны память хуже.

Она сверкает оранжевыми, хамелеоньими глазами — единственным, что не может измениться в её облике с недавних пор, — водит пальцами по сильным плечам и трогает себя за полувозбуждённые соски́.

— Поговори с ней, — изрекает трагическим голосом.

Ей нравится, что их с Жаном ночи в последнее время оборачиваются спиритическими сеансами. Ну, только по живым, конечно. Ханна бы не стала спекулировать на чьей-нибудь умершей жёнушке, хотя одна идея у неё на примете есть.

Жан прочищает горло и, всё ещё смущаясь, будто впервые, начинает говорить:

— Агния, прошу простить меня, я жалею всю жизнь, что так ужасно поступил с тобой! Я любил тебя, любил твои формы, твои рыжие волосы… везде. Ты снишься мне так часто, я схожу с ума. Я прихожу сюда к милой Ханне каждый месяц, чтобы… Чтобы вернуть всё хотя бы на одну ночь.

Ханна усмехается, ух ты, он назвал её милой, они уже добрые приятели, получается.

Но… главное — не отвлекаться.

Чем больше Жан говорит, тем гуще становится неоновое свечение, исходящее от её, стремительно набирающего массу тела.

О, это не просто иллюзия, она действительно меняется. В теле происходят дикие химические реакции, и это прекрасно.

— Мне снится твой аккуратный рот, твои губы бантиком, твоя сеточка на коже… Твоя грудь. Я пробовал многих, похожих на тебя, но всё не то…

Ханна приподнимает брови.

Агния бы не обрадовалась.

Но она же — лицо разрезает кривая ухмылка, не идущая полным щекам, которые постоянно тянет к полу, — не Агния.

С помощью датчика, прикреплённого к кровати, Ханна настраивает температуру, и по комнате красноватым туманом распространяется тепло. Она лежит на спине, распластавшись на кровати, заняв большую её часть. Жан нависает над ней, красивый, с рельефным торсом и глазами, полными горячего обожания.

— Ты так прекрасна…

Он касается её молочного цвета кожи, забирается пальцами между складочек, всё так же поблескивающими от масла, буквально капает на неё слюной, охваченный чувством нереальности и вседозволенности. Ханна улыбается, прекрасно его понимая, расставив ноги пошире, согнув их в коленях, чтобы дать ему больший обзор. Она замечает, что он всё ещё в тесных джинсах, которые, наверное, ужасно сдавливают Жана-младшего. И закусывает губу, почувствовав собственную пульсацию между бёдрами, где нежную кожу задевает грубая ткань.

— Ты похож на Русалочку, решившую заплатить Урсуле кое-чем другим, вместо голоса, м? — она усмехается, а Жан качает головой.

Вечно так, она не может держать за зубами длинный язык и мешает клиентам сосредоточиться, собственно, на теле, за которое они платят.

Жан не спешит, у них впереди вся ночь. Он склоняется ниже, оставляет на её шее россыпь влажных поцелуев и спускается к груди. Её удовлетворённые вздохи сбивают тяжёлое дыхание.

Мужчины в её постели обращают на неё меньше всего внимания, они всегда слишком сосредоточены на том, за что заплатили — какой там изгиб тела, цвет кожи, текстура волос… И их можно понять. Это воспринимается как персональная, улучшенная во сто крат фантазия, где почти всё дозволено и возможно, и идеальная девушка никогда не откажет, потворствуя любой задумке…

Вели бы они себя так же с «настоящим» идеалом?

Ханна задавала себе этот вопрос не раз, и ответ всегда приходил в голову лишь один:

боже,

конечно,

нет.

Жан всегда будто наказывает себя вначале и обращает внимание только на удовольствие Ханны, игнорируя свои выпирающие потребности.

Он поднимает её ногу на девяносто градусов, принимается выцеловывать ямочку под коленкой, вдавливая в особенно нежную кожу горячий язык так, что Ханна дёргается от странных ощущений и касается Жана рукой пониже живота.

Он спускается поцелуями, оставляя на бёдрах красные отметины и, наконец, ложится на живот, уткнувшись в рыжие кудри между ног Ханны, всё ещё поддерживая одну на весу, правда, уже согнутую в колене.

Дискомфорт из-за этого заставляет острее, как-то по особенному чувствовать его размашистые движения языком.

Ханна стонет, но её перебивает громкий стук в дверь.

Может, какая-нибудь новенькая девочка Френка ошиблась дверью? Бывает.

Её работа — не сбить настрой клиента, поэтому она запускает пальчики в кудри Жана, направляя его, и просвещает его между стонами:

— Ты знаешь… Ходят байки, что этот тёплый красный туман… Выпыхивает… Дракон. По трубам… При всей любви Френка делать из сверхъестественных созданий секс-игрушки, даже мне кажется, что это слишком… Как… Думаешь?

Но он поднимает голову, и между её нежной, пульсирующей кожей и его заалевшими губами растягивается ниточка слюны.

— Кто это стучит?

— Открывайте! — доносится с другой стороны, и Жан меняется в лице.

Дверь распахивается так, словно в этом замешена магия, что вполне может быть в их неспокойном городе… В комнату врывается высокая и стройная женщина, очень красивая, на вкус Ханны. Её волнистые рыжие волосы убраны в замысловатую причёску, а красный пиджак обтягивает большую грудь.

— Я слышала твой голос, Жан! — она кричит будто бы с акцентом, забавным настолько, что Ханна начинает смеяться и всё её громоздкое тело сотрясается от этого смеха.

— А я ещё и рыжая, наверное, напоминаю извержение вулкана! — доносится сквозь смех.

Вошедшая застывает в дверях, наблюдая за всем этим женою Лота, широко распахнув глаза и едва ли не побелев. Ещё бы, увидеть, как полуобнажённый муж нависает над голой девушкой, которая, должно быть, весит двести килограмм, если не больше, и которая даже в такой ситуации не собирается прикрываться, оставляя ноги раздвинутыми.

Чем пользуется Жан, ещё несколько минут пялясь на половые губы Ханны.

— Как ты мог?! — наконец, справляется женщина с шоком. — Как ты мог ходить сюда и изменять мне с этим чудовищем? Я не понимаю, ответь мне! Хватит пялиться на её щель, я тебя умоляю!

Она подходит ближе, Жан поднимается с постели.

— Ты не можешь дать мне того же, что и она, Жизель, — говорит он. — Я просил тебя поправиться!

— Но это бред! — она едва ли не срывается на крик, всё ещё с акцентом, так что Ханна закрывает себе рот ладонью.

— У меня тоже есть потребности. И я терпеть не могу твои торчащие рёбра! Поэтому и вынужден ходить сюда, тратить огромные деньги…

— Так вот, куда они уходят! — заводится Жизель с новой силой. — Бордель! Жирные шлюхи! Теперь я понимаю, Жан, как ошибалась…

Жан униженно смотрит в пол, но тут Ханна вступает в игру, она настраивается на Жизель, хоть в данный момент это и довольно сложно и… оборачивается в высокого темнокожего мужчину, таких ещё называют горой мышц. И у таких как правило очень большие члены.

Жизель вскрикивает и отступает.

— Что это такое?!

— Да, — Жан хмурится, а Ханна качает головой:

— Просто настроилась на тот тип людей, который привлекает твою жену больше всего. И почему-то не вижу сходства с тобой.

Она, или, лучше сказать, он гладит себя ниже пояса, давая Жану понять, что, действительно, различия есть и не маленькие.

— Ну и что! — защищается Жизель. — И что? Я же не хожу в такие места!

— Да, — тянет Жан, — тебе дают бесплатно, и я даже знаю кто.

По её глазам видно, что он прав. Ханна усмехается и снова принимает облик рыжей толстушки.

— Ну-ну, могло быть и хуже, ему вообще могли бы нравиться мужчины, посмотри на него, какой красавчик! И был бы у вас сплошной анал…

Это у Ханны профессиональное. Нельзя работать в бордели двенадцать часов в день и не стать… беспардонной.

И бесподобной.

Жизель, видимо, оскорбившись до глубины души, уходит.

— Спасибо, что сказала, что дело в предпочтениях, а не моей первой любви.

— Да-да, — Ханна закатывает глаза.

Разумеется, она не сказала, потому что так не думает.

Любви вообще не существует.

— У меня ещё пять с половиной часов.

Жан замыкает дверь и снимает с себя джинсы.

Ханна смеётся в ответ на воинственный настрой своего клиента, у которого ещё руки дрожат после встречи с женой.

— Всё будет в порядке, — сжаливается она и потягивается сладко, непривыкшая так долго просто… лежать, — она сама не святая, и уж точно спала с ним больше, чем ты со мной! Всё образуется, иди ко мне, зайчик.

— Если бы я встретил Агнию сейчас, я бы всё бросил ради неё, и пусть надо мной смеются, это моя любовь! Я бы сделал вот это…

Ханна одаривает его предвкушающей улыбкой и хрюкает, когда Жан набрасывается на неё, зарывается лицом в грудь, слегка сжимает шею и резко входит, вырывая из Хамелеона крик. Он двигается быстро, будто мстя неверной жене, с которой, вроде, не собирается теперь расставаться, но пар-то выпустить надо… Ханна стонет под ним, всё её тело трясётся, и, конечно, язык тоже вытрясается из-за зубов:

— Ух, ты словно повелитель горы!

Жан, милый, мягкий Жан, затыка́ет её поцелуем, проходится языком по зубам, гладит её нёбо, добирается едва ли не до горла, продолжая вбиваться в неё…

В какой-то момент она едва ли не задыхается, Жан кончает глубоко в неё, и сразу же заставляет её встать на колени, склоняется на ней, тяжело дыша и выцеловывает мокрую, от чистого, солёного пота спину, мнёт свисающие до простыни груди, трётся о бедро снова поднимающимся членом, шепчет:

— Моя любимая Агния, мне так жаль…

Она не успевает предугадать, как он снова размашисто и глубоко входит в неё и начинает двигаться, стягивая её рыжие волосы и целуя в шею.

Дверь приоткрывается, к ним заглядывает Френк и одобрительно кивает, пока Жан не может думать ни о чём, кроме распластанного под ним тела.

Френк замыкает их получше и уходит. Ханна бы в ответ на это покачала головой, если бы могла…

Но что ж, он проверяет её работу, а ей стесняться нечего в такой-то оболочке…

А на анонимность клиента можно и закрыть глаза, ведь он не доплачивал за повязки на них…

Жан мучает Ханну почти всё оставшееся время, такой горячий, вёрткий и необычно выносливый… Ему особенно нравится, когда она сверху, но это тяжело — получать удовольствие и пытаться не убить. Хотя, что прибедняться, вышло неплохо, она даже крутила восьмёрку бёдрами, чувствуя себя по меньшей мере богиней плодородия.

В последние полчаса Жан просто лежит в её объятьях, перебирает рыжие волосы и тяжело дышит.

— А мне точно можно не предохраняться? Я просто там в коридорах ребёнка видел…

— Какого ещё ребёнка?

— Ну так, не знаю, мальчишку, беленького…

— Это странно, — Ханна чихает. — Можно, потому что моё тело обновляется и всё сбрасывается. И зараза всякая, и дети.

Что, кстати, жутко напрягает Френка, ведь разводить Хамелеонов — крутая идея.

Но нет, пусть обломится.

Когда истекают оплаченные часы, Ханна поднимается и перевоплощается в высокую брюнетку, тут уже опираясь уже на собственные вкусы.

— У меня для тебя есть сюрприз, где-то на входе.

Они выходят, в коридоре Ханна накидывает на себя халат, в кармане которого удобно лежит пачка сигарет и зажигалка.

В одном из коридоров стоит девушка, чуть пухловатая вообще, но тощая по сравнению с Ханной час назад. У неё рыжие волосы и зелёные, усталые глаза. Жан замирает на месте:

— Агния?

Она оборачивается на него и скромно улыбается.

— Привет.

Вот так, Ханна нашла его первую любовь, а всё для чего?..

— Ты очень добрая, — вдруг подходит к ней мальчик с золотистыми кудрями и чёрными очками, — теперь он не будет мучиться. Правда?

Ханна выдыхает дым ему в лицо.

— Нет. Где твои родители?

Она отвлекается, а мальчишка уже исчезает, словно его и не было. Ханна бы так и подумала, если бы не недавние слова Жана.

Докурив, она спускается в Оазис жриц любви и смеётся.

— Девочки, я всё сделала, делайте ставки, как скоро он вернётся ко мне! Зря она похудела, бедняжка…

Глава 3. Нуар

— В последнее время Фрэнк какой-то нервный, заметила? — спрашивает Ханну Лисичка, которая сидит в ногах и мнёт её ступни, втирая в них эфирное масло, от которого приятно кружится голова и тянет танцевать.

Она уже год прислуживает Ханне, как самой дорого́й проститутке в «Магнолии» и считает это гораздо более благодарной работой, чем то, что приходилось делать раньше. У Лисички рыжее каре прямых волос, раскосые карие глаза с зелёными вкраплениями и тонкий прямой нос. Её не назовёшь миленькой и красивой, симпатичной — пожалуй. Интересной даже. Это Ханна может заявить, как специалист по внешности.

— Неа, я на него не смотрю, времени нет, а почему?

Ханна курит, готовясь через полчаса встречать нового клиента. Он не очень вдохновляющий тип, скорее, рутинная работа. Она ещё не пробовала, но знает наверняка — по таким сразу всё видно. Будут хотеть некое идеальное послушное тело. Но, слава богу, гангстер этот оплатил всего-то три часа.

— Ну, ходит, оглядывает всех. Вопросы странные задаёт. Меня вот вчера спросил, какого числа я родилась. А я ему — да откуда ж мне знать, твою мать!

Ханна на это смеётся, выдыхая дым через ноздри, что вкупе с хамелеоньими, оранжевыми глазами выглядит как-то по драконьи грозно, и Лисичка прижимает уши. Да, лисьи такие, рыжие. За которые Ханна так любит иной раз её тискать.

— Да, это просто преждевременный маразм! Он такими темпами тут весь бизнес завалит… Жаль, я не могу принять его облик! Позаботился о защите, гад! Я бы тут всё расставила на свои места!

Лисичка цокает и качает головой:

— Ты была бы ужасным руководителем! Ну а он… — она округляет глаза, насколько это возможно, — торчал вчера час у главного входа, будто ждал чего-то или кого-то. И щупал стены!

— Интересно… Жаль, он ни с кем из наших не спит, тогда я бы перекинулась и узнала подробности.

— Ну конечно! — Лисёнок фыркает. — Чего это он будет спать со шлюхами, белоручка!

Снова раздаётся смех. Это работа делает чувство юмора жёстче и… укрепляет психику? Или делает всех полусумасшедшими? В любом случае, та жизнь, что была у Ханны до «Магнолии» не идёт ни в какое сравнение с тем, что есть сейчас, а направить свои способности в другое русло ей не дали.

— Ладно-ладно, Лис, не болтай, мне нужна настроиться… Этот скряга описывал ту, которая ему нужна, мне нужно настроиться и подумать о членах…

— Ага, давай, только не думай слишком громко, пожалуйста!

Редкие её клиенты покупали действительно Хамелеона, на это нужны большие деньги и безупречная репутация, чтобы её можно было порушить в случае раскрытия тайны. Остальные же думали, что Ханна всегда выглядит так, как они хотят. А потому от них нужна конкретика, и Ханна должна быть рядом в момент обсуждения заказа, притворяясь кем-нибудь другим, чтобы потом суметь перевоплотиться. В общем, муторно, но что поделать. Не хватало ещё, чтобы её к рукам решил прибрать ещё какой-нибудь имбецил.

Пока Лисичка её гладит, Ханна принимает облик хрупкой блондинки с большой, упругой грудью, смотрящими вверх сосками, осиной талией и округлыми ягодицами. В общем, почти то же, что и в самый первый раз. Только тут губы чувственнее, родинка у уголка скулы, другой разрез глаз… Раньше, помнится, она так не заморачивалась с лицом, но с годами мастерство выросло, как и фантазия.

Она гладит себя пониже живота, на что Лисичка зажмуривается.

— Ну ладно, ладно… Дай мне волчий хвост, так быстрее будет.

Она снова закуривает и накидывает халат.

— Много нельзя.

— Но он урод…

И Лисичка подаёт ей стакан с голубоватой водой, что усиливает возбуждение.

— Ну, я полетела, — улыбается Ханна.

— С Богом! То есть, к чёрту! То есть…

— Да-да…

Непонятно Гомер — это кличка или имя, и с чего бы в любом случае. Но как бы то ни было, он сидит на том же месте, где недавно был Жан и открывает рот, когда Ханна заходит. Сам он похож на продолжение тёмной комнаты — чёрные как кочерга всклоченные волосы, узковатые глаза, у которых невозможно издали определить цвет, щетина, квадратное лицо с выдающимся вперёд подбородком, несколько раз переломанный нос с горбинкой, съехавший влево, шрамы, рассекающие бровь и щёку. Местами золотые зубы. Костюм, что выглядит на нём нелепо, словно он собрался на встречу выпускников — довершает дело.

— Ты именно то, что нужно, и чего ж тебя так прятали? Я ж подумал, что надуют… — он тянет к ней руку и внезапно убирает её, словно осекаясь.

Ханна же подходит ближе, едва ли не в золотом свечении.

— Ты просто ангел, я пойму, если откажешься провести со мной ночь…

Она приподнимает бровь и обнажает молочное плечо, легкомысленно высунув красный язычок и облизнув уголок губ.

— Мне нравятся сильные и уверенные в себе мужчины.

Гомер опускает взгляд.

— Моя девочка, — улыбается он, и Ханна садится к нему на колено, обняв за шею, — я ведь страшный убийца и способен на многое, но делает ли это меня сильным? А уверенным? Ты просто ангел, — и на этом он касается её груди, и тут она замечает его нетерпение и дрожь, — а я — чудовище.

Она едва заметно кивает и щурится, думая, отчего шлюх и барменов так часто используют в качестве личных психологов.

— Ну, милый, — запускает пальцы в его космы, заставляя его закатить глаза от удовольствия, — я видела и похуже…

В таких клиентах хорошо то, что они воспринимают этот облик за её настоящую внешность, а потому ведут себя чуточку скромнее, чем могли бы. Почти всегда.

Он качает головой, запуская руку с тёмными волосами на фалангах под её халат.

— Это не хорошо, что тебе, такой как ты, приходится сталкиваться с этим… Милая, милая… Как забрать тебя с собой? Может, сбежим?

На такое предложение Ханна смеётся звонко, как девчонка со двора, то ли чтобы расслабить Гомера, то ли, как обычно, забив на образ роковой женщины. Она надавливает на его плечи, чтобы он лёг на кроваво-красный шёлк и нависает сверху.

— Ну-с, что мы будем делать, зайчик? Часики тикают, так что можешь поделиться фантазией или доверить всё мне.

Гомер тяжело сглатывает, её мягкие локоны, пахнущие чем-то сладким, касаются его лица, отчего он закатывает глаза, словно в экстазе, и Ханна на мгновение отстраняется, будто бы испугавшись. Или от отвращения. А это крайне нежелательно.

— Сделай со мной что-нибудь, что ещё никогда не делала…

Ханна приподнимает бровь и усмехается:

— Это невозможно, потому что я уже сделала с мужчинами всё, что когда-либо хотелось.

— А что они делали с тобой?

Ханна ведёт плечом:

— Тут спектр ограничен.

Гомер кивает, поднимается и дрожащими пальцами принимается гладить её бёдра, ведя руку чуть выше.

— Мм, — Ханна решает прикрыть веки и подождать, что будет дальше.

Её касается будто чёрно-белый мужчина, гангстер из старых фильмов, урод, в то время, как она, прекрасная, нежная блондинка, снизошедшая до него, единственная здесь имеет цвет, не считая алой кровати.

Гомер переводит взгляд на стену за Ханной и будто вздрагивает, а затем недовольно кривится.

— Мне нельзя трогать тебя, милая… Но одна мысль о том, что ты позволила бы это…

— В каком смысле нельзя? — Ханна настораживается, потому что это уже переходит любые границы заниженной самооценки. — А зачем мы тогда здесь?

И тут Гомер достаёт пистолет.

— Тебя должны были обыскать, — она отступает на шаг, но мужчина приближается и подхватывает её на руки.

— Я тебя вытащу отсюда, не волнуйся…

Он начинает метаться с ней по комнате, затем подходит к окну.

— Я не могу уйти! Отпусти меня, сумасшедший!

— Разве тебе нравится такая жизнь?!

— За стенами «Магнолии» я умру, идиот! — она повышает голос от страха, не может сопротивляться из-за приставленного к виску оружия. В неё никто никогда не стрелял, а потому проверять, насколько это опасно, не хочется.

— Что? — не понимает Гомер.

Дверь распахивается, и к ним подлетает Френк, красный от гнева. За ним заходит охрана. Оглушительный выстрел ещё несколько секунд отдаётся эхом в просторной комнате.

Гомера выводят скрученным и Ханна улыбается, глядя на эту картину, а он в ответ смотрит на неё взглядом, полным боли и непонимания. Отчего ей становится смешно. А от этого уже Френк с простреленной ногой тянет её за волосы, дёргает голову вниз и резко отпускает.

— Что ты ржёшь?! Тебе кажется это смешным? — у него шелестящий, сухой голос, не слишком приятный.

— Прости! — она, всё ещё не унимая весёлого смеха, валится на кровать. — Я так рада, что не пришлось спать с сумасшедшим! Боже, гора с плеч… Но…

Её выражение лица, всё ещё чертовски красивого лица, вдруг становится жестким:

— Какого хрена у него был пистолет?

Ханна лежит на животе, покачивая лодыжками в воздухе и сверлит Френка, который обещал ей полную безопасность, яростным взглядом рыжих, едва ли не ржавых, глаз.

— Его осматривали, не знаю, может, он его в заднице держал!

Она открывает рот, а затем усмехается:

— А вы туда не залазите? Там ведь так и складной нож можно держать, если ты не знал. Хочешь, чтобы меня тут прирезали?! — она визжит, словно к горлу реально подступает истерика и смеётся, переворачиваясь на спину.

Френк закатывает глаза, иногда эта женщина заставляет его вспомнить о том, как приятны объятья намыленной верёвки. Невозможная стерва!

— Сейчас не это важно, как ты не понимаешь, дурная…

Френк закрывает дверь и подходит к ней ближе, чтобы их не услышали.

— Я заметил некоторые тревожные признаки того, что тебя хотят убить. Я говорил, что за тобой охотились бы, если бы ты осталась снаружи. Но, видно, кто-то узнал и так. Это серьёзно, так что хватит веселиться!

Ханна принимает облик рыжеволосой женщины, приятной, даже интересной, но не красавицы. И Френк замирает, вздрогнув. А затем отводит взгляд, стиснув пальцы в кулак.

— Никогда так не делай.

Глава 4. Он

У Френка такое лицо, что Ханна решает не издеваться и смахивает с себя образ его покойной жены, словно пыль, которая, кстати, говорят, ни что иное, как частички человеческой кожи, так что сравнение удачное. Она об этом задумывается и прослушивает половину того, что говорит взбесившийся то ли из-за раны, то ли из-за якобы преследования, Френк. Бедолага он. Открыл этот бордель уже лет двадцать как, и в первый же год нанял свою будущую жену, влюбился, бегал за ней, говорят, с ума сходил, на свадьбу целое состояние потратил. Свадьбу со шлюхой… Бывает же. А она потом взяла да умерла — лихорадка вроде бы. Тут такое часто бывает, людей или нелюдей скашивает болезнь… Френк так и не оправился, не приголубил ни одну свою «жрицу любви» за всё время, если и спит с кем-то, то на стороне. Хотя вряд ли бы мог успеть, он всегда здесь, заботиться о «Магнолии», считает деньги, всё больше стареет…

— Ты хоть меня слушаешь, стерва?!

Ханна закатывает глаза.

— Да-да, господин. Ты говорил, что слишком затратно и морутно меня содержать. И опасно для жизни. И Лисичку ты отберёшь! И скормишь меня крокодилам!

Френк вздыхает и запускает массивные пальцы с такими же золотыми перстнями в седеющие, сальные волосы.

— Про крокодилов не говорил! Но идея хорошая, — усмехается он, уже как-то устало, или от боли, или…

Ханна ведёт плечом.

— Дядя, а правда, что у тебя дракон в подвале? Говорят, ты его пичкаешь химией, держишь возбуждённым, ну, в обличии крылатой твари и отдаёшь всяким извращенцам.

Фрэнк поджимает губы.

— Да, — говорит, — с крокодилами это ты хорошо придумала.

Она смеётся и переводит взгляд туда же, куда так странно глядел Гомер. И замирает. На мгновение она видит у стены высокого, полупрозрачного темноволосого мужчину. Его глаза поблёскивают оранжевым, и от этого её сердце словно пробивают железным прутом.

— Френк?

— Ну что?!

Мужчина пропадает, Ханна нервно смеётся.

— Ничего.

— Всё. Неделю посидишь на карантине, пока будем разбираться со всем. Никаких клиентов. Разве что, на завтра ночь хочет твой Жан взять.

Ханна усмехается.

— Пришёл, всё-таки, ну, пусть.

Как обычно, чтобы поддразнить, Ханна не принимает облик Агнии заранее, да и не уверена теперь не захочет ли он какую-нибудь другую толстушку. Чернобровку, например, со смоляной косой толщиной с руку. Или что-нибудь поэкзотичнее…

Она заходит в спальню для приёма клиентов, где недавно они с Френком вели разговоры и где ей что-то примерещилось. Кровь на полу вытерли, постельное — на это есть надежда — сменили, да и Жан на месте. Сидит, душенька, на крае алой простыни, отчего-то в чёрных очках.

— Жена тебя избила, что ли?

Ханна, как обычно, посмеивается, проходя лёгкой походкой, в халате, от которого едва заметно несёт табаком. Вообще-то, мужчинам такое не нравится, но Жан по части запахов непривередливый. Да и всё равно халат скоро оказывается на полу, а она подходит в образе жгучей брюнетки с точёной фигурой, всё ещё в белье и валится на постель рядом с ним.

Душа её ликует от того, что он здесь, в то время, когда клялся, что отдал бы всё за встречу с затерянной в прошлом Агнией, когда он устыдился связей с ней и осуждения общества. Да и на горизонте маячила более подходящая — состоятельная — партия. Выбор очевиден.

И, бедняжка, вбил себе в голову, что любил её.

Да, господин, конечно, любили, конечно, это не фетиш, без проблем.

Только вот его действия показывают всё лучше слов.

Зная, как устроен мир, ничему не удивляясь и ничего не требуя, Ханне проще находится в застенках «Магнолии», ведь и за её приделами нет любви. Потребительское отношение, как и здесь.

Так

зачем

что-то

менять?

Она перетекает Жану за спину и массирует ему плечи. Так, за счёт заведения.

— Чем займёмся сегодня?

Он горячей ладонью ловит её за руку и усмехается:

— Хочу увидеть тебя настоящую.

— Да ты издеваешься! — не верит Ханна своим ушам. — С чего бы это? Пытаешься избавиться от образа в голове? Ну, я уж точно тебе не привью любовь к стройным девушкам!

Жан берёт её за руку, не глядя на неё.

— Разве я плачу недостаточно, чтобы увидеть тебя без способностей?

Она смеётся, на самом деле, жутко нервничая и пряча руки позади себя. Пальцы подрагивают. Что-то не так.

— Ты неправильно ставишь вопрос, милый мой, — поясняет вкрадчиво. — Ты платишь столько денег как раз таки за мои способности. А сама по себе, прости, не продаюсь.

— А какая разница? — он усмехается, Ханна чувствует исходящий от него холод и передёргивается.

Обычно от Жана исходила исключительно мягкость и уверенность в себе, какая бывает у людей при больших деньгах и отсутствии других проблем.

Он относился со снисхождением к её повадкам, не задавал лишних вопросов, а сейчас будто бы раздражается.

Странно. И у неё самой сердце бьётся больно, ворочается внутри неправильно, сбивается с частых ударов до таких размеренных, что каждую секунду боишься — не остановится ли вовсе?

— Такая, — выдыхает она, хмурая и сосредоточенная на себе, — что я актриса, немножко психолог, а не шлюха какая-нибудь.

Жан одаривает её колючим смехом.

И тут всё становится яснее на каком-то подсознательном уровне, в конце концов, такую, как она, мастерицу лицедейства, разве можно провести?

Держать за дурочку?

Или всё в порядке, у Жана странное настроение, может, даже из-за развода, а Ханна просто тихо сходит с ума.

Давно, кстати, пора.

— Может быть, ты просто боишься меня разочаровать? — усмешка.

Ханна поднимается с постели и отступает.

— С чего бы это? Может быть, я хочу развлечься?

— Побыть кем-то другим, да? А, может, ты просто окончательно потеряла себя? Может, «Магнолия» съела маленькую Ханни?

— Какого хрена?

Жан поднимается и снимает очки.

— Привет. Рад, наконец-то, познакомиться с тобой поближе.

Ханна вскрикивает, и «Жан» подрывается к ней. У него рыжие глаза и жёсткий, холодный взгляд.

— Я Алекс.

— Так значит ты не Жан?

Алекс смеётся. Его черты лица грубеют, волосы становятся жёсткими чёрными лохмами, торчащими во все стороны, появляется щетина. И наглому взгляду, острому изгибу губ больше идёт эта внешность странника с обветренной кожей и наверняка грубыми, но цепкими руками. По крайней мере, такое создаётся впечатление.

— Ну, в смысле, значит ли это, что я проиграла пари? Вряд ли, ведь он ещё вполне может вернуться, а? — усмехается Ханна и садится на подоконник. — Что-то я разволновалась на этот счёт. Зачем было принимать его облик?

Алекс, ожидавший какой угодно реакции, но не подобной, присвистывает.

— Потому что твой хозяин заботится о твоей безопасности?

Ханна прижимает к груди колени, будто бы чтобы прикрыть отчаянно бьющиеся сердце. Она ещё ни разу не встречала подобных себе и только из-за любопытства не вызвала охрану.

— И о чём пойдёт речь? Я полагаю, у тебя ко мне дело.

Алекс подходит к ней ближе, рассматривает внимательно.

— Ага, постельное дело. Так примешь настоящий облик, м? У меня ведь оплачено.

Ханна закатывает оранжевые глаза и принимает облик миловидной блондинки с кудряшками волос. А затем высовывает язык.

Алекс качает головой:

— Я узнавал о тебе, и ты не блондинка.

— Цвет волос такая ерунда в наше время. Говорят, сейчас вообще каждый может быть кем захочет. А я и подавно.

Алекс собирается ответить, но в дверь стучат.

— Эй, всё в порядке? — спрашивает Фрэнк. — У нас времена такие, одну недавно придушили в порыве страсти, теперь проверяем.

— Да, — отвечает «Жан».

Ханна со скрипом подтверждает это:

— Иди, а-а-а, н-не меша-а-ай!

Алекс снова меняет облик, будто бы личина Жана его раздражает.

— Спать с тобой не буду, стесняюсь, — заявляет Ханна. — И да, это тебя я видела в стене! Натравил на меня сумасшедшего! Боже…

Алекс закуривает мрачнея.

— Он должен был тебя вывести или хотя бы узнать что-то полезное. Ну а раз не вышло, вокруг да около ходить не буду. Есть работа для тебя. И она почище будет, чем члены облизывать.

Ханна смеётся. Облики её сменяются калейдоскопом с каждым новым звуком, пусть и не полностью, ведь условия совсем не те. Вот у неё бордовые, длинные волосы, вот чёрное каре, вот вздёрнутый нос, вот острая усмешка на бледных губах.
Конечно, Ханной движет странное, щекочущее чувство, придающее сил. Перед ней настоящий хамелеон, такой же как она сама. Интересно, что он умеет? Также ли у него работают перевоплощения, как у неё само́й? Нужно ли ему возбудиться, чтобы настроиться на чужие предпочтения? Или впечатлится чьим-нибудь образом? Как он её оценивает?
Плевать на то, что он там предлагает, да и на него самого плевать. Но Ханну распирает любопытство насчёт их сути.
Хамелеонские вопросики.
Хамелеонские делишки.
Ей совсем-совсем не с кем было обсудить некоторые вещи, она понятия не имеет, как используют свою силу подобные ей, хотя и подозревает, что мало кто заходит дальше, чем она сама, учитывая некоторого рода специфику...
— А что не так с членами, я не понимаю? — наконец, принимает она облик девочки лет пятнадцати, и оттого каждое её слово приобретает какой-то неприятный, тяжёлый оттенок. Правда, Алекса это не волнует совсем. — Нет, серьёзно, — она хлопает длинными ресницами. — Они красивые. Ну, почти всегда. Приятные, тёплые как питоны. Ты видел питонов? У нас тут были какое-то время. Но это плохо кончилось. Для змей, я имею в виду. В общем, неважно. Такие, упругие, — продолжает, — в пульсирующих венках. Такие милые, такие утипусечки!
Алекса всё же передёргивает.
— Ты сможешь любоваться членами в свободное от работы время. Разве так не лучше? И секс в радость будет, если это не будет работой.
Ханна округляет и без того большие глаза:
— Зачем работать, если работа не в радость? Мне тут просто прекрасно. И вообще... Давай поговорим, может, о чём-нибудь другом? Вот ты...
— Вот я знаю, что тебя здесь держат насильно. О какой радости речь? Совсем крыша поехала здесь?
Ханна смеётся. Намеренно фальшиво и снова принимает облик, близкий к тому, что обычно. Ей почти не нужно прилагать усилия, чтобы удерживать его.
— Это не твоё дело. Совсем. Фрэнк...
Алекс усмехается остро:
— Мудак.
— Ну, — Ханна заправляет за ухо прядь волос, — он многое пережил. И защищает меня. А вот ты, даже не знаю, выберешься ли отсюда живым.
— Живым. С тобой. Хочу, чтобы ты стала моей напарницей.
— И что будем в салочки играть?
— Неа, — Алекс ухмыляется. — О наёмниках из «Гортензии» слышала?
Разговор прерывается распахнувшейся дверью.

За дверью оказывается тот странный мальчишка, которого Ханна видела недавно.

— Оппа, это не хорошо, — замечает Алекс.

Ханна с удивлением наблюдает за тем, как мальчик бежит к нему и растворяется в воздухе, превращаясь в вихрь частиц, что сливаются с его телом, никак не меняя его.

— Как это возможно? — отступает она на шаг, становится жутко. — Это твоих рук дело?

Теперь она лучше понимает этих дурачков, что восхищаются процессами, что для неё естественны. Сама дура, вон, аж язык едва ли не высунула от удивления. Неужели хамелеоны и такое могут, или он ещё какая-нибудь тварь? Создавать из материи ещё один отдельный образ? Как вообще?!

Алекс замечает её замешательство и усмехается.

— Здесь стоит защита, но таким вот помощником гораздо легче пробраться куда угодно, он сла́бо ощущается амулетами и всем прочим. Гораздо слабее, чем я целиком. И я дал ему задание появится здесь только если что-то пойдёт не так.

Ханна неожиданно для себя цепляется за его рукав.

— Так что, пожалуй, мне пора.

— Боже, зачем приходить в бордель и оставлять девушку настолько неудовлетворённой? Какого хрена?

Сердце колотится как бешеное, она не готова вот так прерывать разговор после увиденного, но не сбега́ть же с ним из любопытства. Да и не вышло бы. Чёрт. Печально.

— После прошлой неудачной попытки вытащить тебя отсюда, я понял, что тебя здесь удерживает и сделал кое-что.

Алекс притягивает её к себе и целует, крепко обняв за талию. Ханна стонет то ли в протест, то ли… В общем, стонет.

Хамелеон отстраняется, не успевает она ничего сделать, и машет на прощание ладонью с перстнем на указательном пальце.

Ощущения от его прикосновений пульсируют, во рту остаётся привкус табака и два будто металлических шарика под языком.

Алекс скрывается в бесконечных коридорах «Магнолии», а в комнату вместе с Фрэнком входит Жан.

— Здравствуй, Ханни, — улыбается он, в то время как хозяин глядит на неё так, словно готов содрать шкуру.

Что не страшно, конечно, но болезненно.

Глава 5. Свадьба во время чумы

— Ээ, Жан? — Ханна смеётся по-дурацки, будто вконец чокнулась. — Или не будто.
— Что? — Фрэнк кривится, явно находясь на последней стадии, когда ещё может сохранять терпение.
— Да, ничего, — Ханна валится на кровать и глядит на них вверх тормашками снизу вверх.
— У вас тут что-то странное стало происходить с тех пор, как меня не стало? — Жан усмехается легко и чисто, как обычно. Он здесь словно произведение искусства, и каждый сантиметр комнаты, впитавшей в себя столько же стонов, сколько разных жидкостей, кажется пошлым и ущербным, включая и Фрэнка, и Ханну — тоже. — Ну, я имел в виду, с тех пор как перестал быть вашим премиум клиентом.
— Да, поняли мы, поняли, а разве ж ты перестал? — в него впиваются её ехидные оранжевые глаза.
Жан опускает взгляд в пол, легко и светло улыбается. Один из лордов города... Ханну всегда удивляло его умение держать себя и отсутствие стеснения перед теми, у кого он заказывает услуги, какими бы странными они ни были. В этом не чувствуется и откровенного превосходства, но это даже обиднее. Между ними настолько большая про́пасть, что отношения Жана к Ханне, Фрэнку, девочкам на входе, охранникам схоже с дружелюбием к животным. По большому счёту, плевать что они думают, вряд ли они в принципе это могут, но они милые, приносят удовольствие, дайте-ка, почищу за ушком да оставлю чаевых.
— Я женюсь на Агнии, — провозглашает Жан, наконец, и у Ханны куда-то в ложбинку падает челюсть. Заинтригованная, глядя на клиента (бывшего клиента?) поблескивающим взглядом, она принимает облик рыжей толстушки.
— Посмотри, какие формы! Дама твоя отощала, ты не заметил, разве?
Он качает головой:
— Я люблю её.
Ханна присвистывает. Вот повезло той девчонке, такого отхватить! А всё благодаря кому?! Ради чьего злорадства, собственно, затевалось?
— Ты мне скажи лучше, как ты её нашла, у меня то уж ресурсов побольше и тем не менее...
Ханна машет на него рукой.
— А, просто её родственница здесь работала недолго, рассказывала историю её похудения, внешность описала, и то, что она путешествовала всё это время, а теперь вернулась. Я выйти не могу, но почту-то никто не отменял. Связалась.
— Надо же, — он хватается за сердце, прям лирический герой, посмотрите-ка. — Я у тебя в долгу, милая Ханна. И пытаюсь подбить Фрэнка на кое-что...
— М?
— Хочу устроить здесь свадебную церемонию.

— А? — не понимает Ханна. — Что?
С лёгким, будто неуверенным смехом, мол вроде-как-звучит-смешно-но-мало-ли-может-ты-сошёл-с-ума-нахрен-а-это-очень-печально, Ханна поднимается, всё ещё в своих весёлых телесах на кровати, встаёт на носочек одной ноги, другую вытянув в сторону и схватившись за пятку пухлыми пальцами.
— Хочешь устроить свадьбу в борделе? А, может, посмотришь лучше, какая я умница-красавица? Ты... — она всхлипывает, а затем снова ухмыляется, подтягивая кожу со всех своих подбородков выше, — не понимаешь, что разбиваешь мне сердце, наглец? Я, вроде как, очень любила садиться тебе на лицо, так чего ж? Хочешь меня окончательно растоптать? Чтобы я наблюдала, как ты ведёшь под венец другую? Когда я и без того вынуждена была столько времени притворяться ею? Дядь Фрэнк, дай этому сумасшедшему воды и вышвырни его к чёртовой матери!
Жан тепло смеётся, наблюдая за её ужимками, словно за шалостями несмышлёного ребёнка.
Фрэнк же кривится:
— Хватит устраивать тут клоунаду, дело серьёзное!
— Да, — подхватывает Ханна и с грохотом спрыгивает на пол, чтобы, виляя бёдрами, обойти Жана круго́м, — да, а я о чём говорю! Такого клиента теряем, жесть! Ты был моим любимчиком, малы-ы-ыш!
— Я знаю, — он ухмыляется.
— Так посмотри на меня, о мой лорд, как в той легенде, бросаешь простую девицу снова? — она играется огромными грудями. — Разве не помнишь, как нам было хорошо вместе, о, котёнок моей души!
Фрэнк уже тянется к ней, чтобы дёрнуть за огненные космы, но деловито прохаживающийся до кровати Жан сбивает его.
— Я знаю, что приносил вам неплохую прибыль, и что заслужил ваше доверие...
Его снова обрывает Ханна, что хватается за сердце:
— Блин, стоп, хочу обострить внимание на этом моменте, это же так мило, Фрэнк, ну, Фрэнк, не будь букой, глянь. Наш лорд ведёт себя, как свой парень.
— И мне очень приятно быть своим, ты подарила мне много приятных моментов и спасла от худшего. Я уже не говорю про твою последнюю заслугу, моя милая Ханни. Ты знаешь мою историю. Я смалодушничал в молодости, постеснялся своей избранницы, да и решил заключить брак более выгодной с финансовой точки зрения. Теперь же мне плевать на то, что подумают другие, и этой свадьбой я хочу доказать это всему городу, а главное — Агнии. Это будет моё извинение. Не собираюсь ничего приукрашать. К тому же, — он не удерживается он усмешки, — я настолько богат, что любая чудаковатость не ударит по репутации. Организуем банкет, развратные развлечения для гостей. Я заплачу столько, сколько потратил бы здесь в принципе, если бы Ханна не вмешалась. И привлеку этим событием к вам новых клиентов. Это встряхнёт город и будет щедрым выражением моей признательности. Что думаете?

— Оу, — улыбается Ханна, — ну, раз всё так, то я только за. Давно у нас не было больших праздников. У меня, кстати, день рождения скоро, может, на него?
Жан улыбается:
— А что хорошая мысль.
Фрэнк напряжённо всё обдумывает, с каждым мгновением становясь всё мрачнее. Ему не нравится то, что Ханна так по-дружески общается с тем, в чьих силах спутать ему карты. С другой стороны, может ли эта дурочка стать для него костью в горле?
Вряд ли.
Но — всегда можно перестраховаться.
На этой мысли он успокаивается и договаривается с Жаном о некоторых деталях, больше для того, чтобы дать ему так необходимое подобным ему людям восхищение/одобрение/воодушевление, и поклониться ему в ноги, в благодарность за столько невиданную щедрость, богатую фантазию, острый ум и... что там ещё есть у власть имущих?
Когда Жан уходит, Ханна забирается под одеяло, высунув оттуда лишь вздёрнутый носик, уже в обычном своём облике.
— Это был другой хамелеон, не так ли? Больше он не сможет сюда попасть, а ты... Должна передать мне ваш разговор в деталях!
И Ханна так и делает, правда, упустив пару моментов, например, о поцелуе или о том, каким горячим Алекс показался ей на пару мгновений.
— Девочка моя, это как раз то, о чём я тебе и говорил... — Фрэнк садится на край кровати. — Внешний мир хочет воспользоваться тобой. Хочет сделать из тебя наёмную убийцу! Это отвратительно. Особенно, учитывая, что вся твоя суть заточена под то, чтобы дарить любовь.
Он плюётся, будто и правда зол и даже оскорблён, а затем переводит на Ханну потемневший взгляд:
— Насчёт моего правила... Я передумал. Хочу, чтобы ты обслуживала меня. Это будет твоей платой за все расходы в то время, пока ты не будешь брать новых клиентов. И Лисоньку я оставлю при тебе.

Ханна перекатывает металлические шарики языком во рту, разглядывая Фрэнка, и усмехается.
— А это мне нравится, — тянет она, — любопытно.
Фрэнк скорее стареющий, чем в расцвете сил. Волосы с проседью, грузность тела, да и заторможенность мысли, судя по его иногда полностью отсутствующему взгляду. Не слишком привлекательный, но и не отвратительный.
У Ханны были мужчины и похуже, если говорить откровенно.
Любопытным происходящее делает как раз то, что Фрэнк всегда избегал подобного рода отношений с подчинёнными девочками.
То ли потому что у него хватало на это ума, то ли из-за погибшей жены.
А запретный плод сладок. Так что воображать горячий секс с хозяином — просто особенность подобной работы, излюбленная тема в дымных и сладких разговорах шлюх в перерывах между членами.
Ханна на мгновение отвлекается, представляя, как будет в подробностях описывать всё подружкам.
Ей же обзавидуются, право слово!
Смущает лишь то, что он практически её вырастил, хотя она не была ребёнком, когда попала сюда.
Но было это давненько, воды много утекло.
Ханна вздыхает, выбираясь из-под одеяла.
— Какую форму принять, хозяин?
Она много лет не ступала за порог «Магнолии» из-за сделки с Фрэнком.
Он сказал, что среди людей такой как она быть слишком опасно, и объяснил как-то вроде: «я буду тебя использовать, да, но ведь подобным ты бы занимался и без меня, а я хотя бы никогда не причиню тебе зла».
Честно, прозрачно, разумно.
И вот, всё как он обещал: она цела и ни о чём не жалеет.
Или?..

Ханна принимает облик одной певички, которая уже давно умерла, но гастроли её Френк помнит по сей день. Не странный выбор для старика, хоть и неожиданный. Потому что, ну откуда Ханна вообще могла знать, какие ему там песни нравились сто лет назад. И всё же, хорошо, что не пришлось принимать облик его покойной жены. Плохие шутки — они всегда плохими шутками, но после истории с Жаном у Ханны скоро травма будет, серьёзно.
Так что никаких жён, любовниц, сводных сестёр... Вот Клеопатру там — пожалуйста. Женщину-министра, девчонку с рекламы, звезду дикого запада — ещё лучше.
— У, надеюсь, ты хоть был в душе сегодня и не хочешь, чтобы я тебя облизывала после того, как ты весь истёк потом из-за своих нервяков.
— Все они из-за тебя, так что слижешь всё, что скажу.
— Прикольно, но не будь слишком грубым какашечкой, а то у меня упадёт.
Он освобождается от части одежды, тянет её на себя, заглядывая в глаза, рассматривая каждый сантиметр её лица, и позволяет себя поцеловать.
Ханна набрасывается на него с видом исследователя-естествоиспытателя. Он запускает грубые пальцы в мягкие локоны её волос, чуть оттягивает вниз, собирает все пряди в хвост и со всей дури ударяет Ханну затылком о стену так, что у неё темнеет в глазах.
***
Бросает Ханну на кровать, нежно касается возбуждённых сосков, припадает к шее. Конечно, терпит любой комментарий своих действий с её стороны. А она делает вывод, что Фрэнк просто джентльмен в постели.
— Ну я, — выдыхает, вздрагивая под его руками и не только руками, к слову, — едва ли не трепещу... Для твоего почтенного возраста очень даже... аах... ничего!
На мгновение сверху ей видится Алекс, он ласково и властно сжимает пальцы на её горле, пока лишь слегка перекрывая доступ к воздуху.
Ханна смеётся своей же глупой фантазии, и не боится, что это покажется неуместным во время секса с боссом, ведь — ну да — это же она.
Как-то от пола тянет холодом и пахнет дымом, странно. Но обо всём можно забыть, отдавшись теплу чужого тела.
В какой-то момент Фрэнк сбавляет темп — ну, это ничего. Можно понежиться под ним и представить, как классно будет на вечеринке Жана. Боже, звучит так, будто создано для неё.
— Очешуеть.
— И как ты узнала? — вдруг раздаётся в ответ потусторонний голос, а сквозь тьму, заволакивающую глаза, видно два поблескивающих зелёных глаза.

Ханна понимает, что это котельная по тусклому освещению, блёклым языкам огня под закопчённым красным стеклом. Углям, разбросанным по полу, печам и, ну, какому-то чёрному мужику.
— О как, — облизывает она губы, — чумазый котельщик. Явно.
Сама она лежит на широкой полке рядом с другим хламом, как какая-то уже никому не нужная вещь. Тело не слушается, скованное невидимыми путами. Ханна сладко зевает как кошка.
— Как я сюда попала, молодой человек?
Он отвечает не сразу. Вообще, странный малый. В шрамах, чернокожий, худощавый. С длинными торчащими во все стороны волосами, дикими изумрудными глазами, красивыми до невозможности, и грубыми, резкими чертами лица.
Ханна не сразу замечает, что его руки и ноги в оковах, цепь натянута, иначе он подошёл бы ещё ближе.
— И вот ты какой? Тот, которым пугают маленьких шлюх? — говорит, а сама зажмуривается, будто от удара, чувствуя от него некое полотно силы — в дырах правда, изъеденное жирными молями-Фрэнками.
— Должно быть, так, — отвечает он хриплым, будоражащим голосом человека (не человека), которому давно не доводилось вести беседу.
Удивительно, сколько существует вещей, которые мы делаем только потому что есть для кого. И как легко они отпадают, словно старая шкурка, когда живое существо остаётся в полном одиночестве.
— Я Равен.
Ханна с трудом кивает, пытаясь приподняться.
— Все мужские имена на «Р» или хотя бы с ней, такие сексуальные. Ну, кроме, разве что, какого-нибудь Роджера там, Рудольфа, Ральфа, Родригеса, хотя... Нет, знаешь, Родригес даже ничего. Беру свои слова обратно. Родригес — это прям классное имя! Был у меня один...
Равен расхаживает по узкой, вытоптанной в полу тропки туда-сюда, звеня цепями, запрокинув голову, просто слушая её.
— Фрэнк оставил тебя здесь без сознания. Ты бредила, не знаю, каким-то Алексом. Прошло больше двух дней.
— Да нет... — она пытается слезть с полки, но всё тело словно деревянное, остаётся лишь хмуриться и плеваться. — Ты не понимаешь, у меня ж свадьба должна была быть.
— С Алексом?
— Что, нет, его я видела-то один раз, тоже мне, жених... Просто... Что ж это происходит? Фрэнк попросил с ним спать, и всё было... Или нет? Вот зараза, представляешь?
— Что?
— Похоже, это свинья мне так и не дала.

Глава 6. Вечеринка в «Магнолии»

Наступает день рождения Ханны — алмаза «Магнолии», которую большинство знают под разными именами и ликами. Всё ради безопасности. И всё же этого, чёрт возьми, оказалось недостаточно.
История колышется от полного порабощения магических тварей, до полного порабощения людей точно так же, как и принятие гомосексуализма или матриархата. И сейчас мир находится на той стадии, когда люди сильнее магии, а твари слишком заняты грызнёй между собой, чтобы что-то менять.
В такие времена почва тёплая и влажная, как лоно девушки, для таких, как Фрэнк, владельцев бесконечных «Магнолий»…
А кроме того, и цирков, развлекательных парков и кланов наёмных убийц.
Наподобие «Гортензии».
Конечно, если твари грызутся между собой, и люди далеко не уходят. У них на то вполне себе тривиальные причины — конкуренция за редеющие кадры.
Так и получается, что «Магнолия» и «Гортензия» не могут существовать мирно, пусть и один цветок — дом утех в Багровом районе, а другой — призрачная организация, штаб которой неизвестно где.
Вот только Френк чаще всего защищается. У него есть безумные идеи, но не до такой степени, чтобы превращать наёмников в шалав, это какая-то уж слишком удивительная ловкость рук.
«Гортензия» же считает, что любая проститутка сможет овладеть искусством стрелять в упор. Если она только не долбилась в глаза.
Печально, но тоже верно.
Теперь сукиным детям потребовалась Ханна. Оно и понятно — Хамелеоны большая редкость.
— Стоило продать тебя им сразу же, как нашёл, меньше было бы проблем, — шепчет он, жуя табак, и тут же сплёвывает.
Френк не знает, что делать, и пока что самым разумным ему показалось лишь запереть Ханну в самом надёжном месте, чтобы её не умыкнули, затерявшись среди развратников.

Конечно, опасно оставлять её рядом  драконом, которому она может помочь выбраться. Но Фрэнк так её накачал, что она точно ещё несколько дней не очнётся, а дракон не сможет дотянуться до неё — его сдерживают магические цепи.
Сейчас «Магнолия» напоминает ему гостеприимно раздвинутые ноги шлюхи — и очередь к входу больше, чем монет, потраченных Жаном на праздник.
Френку предстоит с улыбкой заверять каждого: «У меня по большой части обычные шлюшки, но разнообразие обширно, а их умения… О, поверьте, эти девочки самые опытные и невинные в городе. И всякие там лисички и кошечки есть. Ага. И никаких Хамелеонов. В конце концов, оно вам надо? Ведь под личиной красотки может оказаться и коренастый латинос…»
***
Френк сделал Лисоньке большой подарок, когда отстранил её от обычной работы и приказал прислуживать Ханне.
Что ж, теперь Ханна на определённое время выбывает из игры, а на этой вечеринке Френка каждый сладкий ротик на счету.
Он подводит к Лисичке высокую и поджарую брюнетку наподобие тех, чей облик обычно принимает «звезда эстрады». И та говорит, что сегодня снимает с ушастой обязанности служанки и просит помочь Господину развлекать гостей — приносить напитки, не отказывать в просьбах. Любых просьбах.
Плюс это шанс получить хорошие чаевые, которые потом можно обменять на шмотки и масла у торговцев, которым разрешено иногда отоваривать местных девочек.
— Будь умницей, Лис, — Френк одаривает её строгим взглядом. — И сделай лицо попроще и помилее.
Он уходит сопровождать актрису, которая должна быть гвоздём программы.
О Ханне шепчутся все гости. Как это так, ведь сам Жан едва ли не посвятил свою свадьбу какой-то шлюхи, сыграв праздник в её день рождения и на её рабочем месте.
Такого точно никто не ожидал, и никто не припомнит, чтобы подобные события в принципе сотрясали город, а потому нужно не упустить возможность полапать порочных женщин, заглянуть в рот той-самой-Ханне и притом остаться в зоне непорицаемости общественностью.
Ведь это всё скорее эпатажная выставка, перфоманс, возможность покачать головой, но благодушно простить, нахлебавшись всевозможных выделений пополам с мартини.
Френк не сводит с подставной Ханны взгляда, следит за каждым её движением, поправляет улыбку, подсказывает выражение, а затем сдаётся и просит:
— Просто… Веди себя как мужлан, не прогадаешь…
И она старается, и так же по наказу Френка пытается избегать Жана, который знает её лучше многих, и может что-нибудь заподозрить.
Не хватало ещё гнева аристократов.
Но Жан считает её королевой бала — добавляя спешно, после моей жены, разумеется, — а потому ловит под руку и просит танец.
— Вот что, милая Ханна. Видишь ли, мне нужно сделать подарок своей любимой. Растоптать прошлое, которое — она человек простой — её задевает. А потому я хочу, чтобы ты отдалась сегодня моим гостям. Прямо здесь. Ты будешь звездой на нашем с тобой празднике. Как и всегда здесь. Я знаю, ты любишь внимание, тебе будет приятно.
Она теряется.
— Ого… Ну, знаешь, не хочется в этом облике.

Уж такого договора с Френком точно не было! Пусть ей и хорошо заплатили, она актриса, а не шлюха. Да и есть в блеске глаз Жана что-то страшное.
— Тебя видели именно в этом.
Он улыбается так, что ей становится ещё хуже.
— Что тут у вас? — вмешивается Френк.
— Поговорите, — кивает Жан так, будто всё должны уладить как можно скорее, и отходит к своей невесте.

***

Шлюхи развлекают гостей. Из фонтана льётся шампанское. Играет живая музыка, такая дикая, будто бы должна сопровождать чью-то буффонаду. Перманентно на блестящий пол валятся то красные — а какие они ещё могут быть? — трусики, то женский смех.

Всем весело, кроме актрисы.

Френк прижимает её к стене в пустой комнате отдыха.

 — Я не буду, — выплёвывает она, — и если не отпустишь меня, все узна́ют, что я не Ханна, а Лейла, Лейла Пирс.

Френк вздыхает шумно, изо рта его неприятно несёт вином.

Избавиться от неё не получится — и как только угораздило найти такую неженку? Не было времени подумать… Но он знает секрет. Разве теперь этот секрет не имеет значения?

— Лейла хочет вернуться домой к своей богатенькой семье и делать то, что ей говорят, принять ту жизнь, о которой грезит её чокнутая мамаша? Больше не хочет быть актрисой? Ты говорила, что роль эта тебя не смущает!

Она краснеет, захлёбывается слезами, дрожит и становится вполовину не такой красивой, как раньше. Херовая из неё Ханна ещё больше, чем из Ханны — адекватный человек.

— Но не такой же ценой… Их… Сколько их будет?

Френк глядит на неё холодно, без какой-либо жалости.

— Столько, сколько захотят. Но я думаю, если всё зайдёт слишком далеко, я сумею это остановить. Жану нужно унизить тебя, высмеять на глазах своей невесты. Странный человек. Никогда мне не нравился. Но он хорошо заплатил.

Она пытается утереть слёзы, Френк хмурится и спрашивает даже как-то осторожно:

— Ты ведь не девственница?

Она качает головой и чуть усмехается.

— Нет… Но не до такой степени, чтобы отдаваться толпе незнакомых мужиков…

— Толпе незнакомых богатых аристократов.

Она морщится:

— Они ещё грязнее, чем обычные!

Френк отходит от неё, расхаживает из стороны в сторону, руки сцеплены за спиной, по виску стекает капля пота, лоб наморщен.

— Я заплачу тебе так, что ты сможешь начать новую жизнь в другом месте. И там хоть актрисой будь, хоть проституткой, мне всё равно!

— Вот не надо… Не надо говорить со мной так.

Во Френке как будто нет ничего человеческого. Правда в том, что он её очень далёкий родственник. Но вряд ли сам считает себя роднёй, вряд ли даже задумывается об этом. И вот когда узнал, что она прячется здесь от родителей — решил этим воспользоваться. Ничего удивительного, бизнес учит замечать возможности.

Лейла сама согласилась. Отчасти даже потому, что было интересно и волнительно оказаться в шкуре самой популярной проститутки.

Деньги ей нужны. Но стоят ли они того?

Она представляет, что будет, если согласится на это.

Сердце будто бы бухается куда-то в живот, по позвоночнику проходится холодок.

— А ты… Точно меня подстрахуешь? Никакой жести не хочу. Да и не смогу.

Френк ухмыляется сквозь нехорошее предчувствие, которого бы послушать и пойти проверить Ханну, но Лейлу бросать — тоже нехорошо.

Ему не совсем плевать хотя бы потому, что Жан уж точно не поверит в то, что Ханна могла подохнуть от передозировки членами.

***

Лисонька раздаёт напитки и воровато оглядывает гостей. Она пытается придумать повод, чтобы улизнуть с этого праздника, тем более что Френк с Ханной куда-то делись.

Как она вообще могла так поступить с ней? Знает ведь, что…

От очередного сального взгляда приходится прятаться за фонтан. Она прижимает ушки к голове, немного раскрасневшаяся, потому что её тоже заставляли пить, и какая-то потерянная. Из-под изумрудного кимоно торчит пушистый хвост. Который в большей степени виновен в том, что она так привлекает внимание.

— Но отдавать собакам я тебя не буду, — шепчет она, усмехнувшись, — не так и глупа…

— С кем ты говоришь? — голос позади женский, очень… приятный. Так что Лисонька выдыхает и оборачивается. Перед ней незнакомка, довольно высокая, с белой кожей, хорошо одетая. Ну, ещё бы. Наверное, чья-то жена. У неё тёмные с синевой глаза и чёрные волосы, такие прямые и гладкие, каких Лис никогда не видела раньше.

— Ни с кем… Я просто… Хотите вина́?

Она дежурно улыбается, чтобы не показаться угрюмой. Но глядит с опаской — вдруг девушке не понравилось что-то? Вдруг это на колене её мужа она сидела недавно?

Лисонька ненавидит ссоры, женские крики, претензии, истерики… Она в «Магнолии» такого насмотрелась, что теперь отшатывается от любой дамы, чьи мотивы общаться не понимает.

Но даже так, это всё равно приятнее, чем находиться в обществе любого мужчины здесь.

И любого мужчины вообще.

— Не хочу, но я не против прогуляться. Здесь как-то… душно.

— Провести вас в сад?

— Меня зовут Дана. И я не против, если ты составишь мне компанию.

— А? Но я должна прислуживать гостям…

Хвост дёргается.

— Разве же я не гость?

Лис, наконец, открыто улыбается и краснеет ещё больше.

— Х-хорошо.

«Магнолия» — огромное здание посреди оживлённой улицы с неоновой вывеской, балкончиками, куда выходят покурить и покривляться проститутки, парадным входом… Но с просторным двором позади, где есть и сад с плодовыми деревьями, яркими кустарниками и цветами, от которых кружится голова.

Сад нужен не для клиентов и не для услады глаз девочек.

Это территория Френка. Его безобидного увлечения.

И Лис понятия не имеет, почему позвала Дану именно сюда.

Но, может, всё обойдётся?

Здесь так красиво.

***

Равен кажется Ханне истощённым, и её это бесит даже сквозь трепет перед его силой.

Говорят, все магические существа так или иначе начались с драконов. Они — сосредоточие магии. История там путанная, и Ханна даже если бы хотела поинтересоваться — не смогла бы. Вроде как все книги об этом уничтожены, интерес к теме запрещён, да и в борделе особо не до того. Будем честны.

— Как это вообще произошло, милый? — тянет Ханна, устраиваясь на полу у границы, до которой он уже не может дотянуться. Так, на всякий случай. Мало ли чего можно ждать и почему он привязан, правда же?

Она должна была спать и не двигаться, иначе просто нелогично со стороны Френка запирать её здесь. Видимо, не хотел никому показывать. Этого следовало ожидать. Она просто не успела ничего обдумать.

Вот только Ханна очнулась. Не из-за странной ли штуки, что передал ей через поцелуй Алекс? Он ведь хотел, чтобы она ушла с ним.

— После переворота, когда начались гонения на драконов, когда стали появляться восставшие мертвецы из-за чьих-то экспериментов…

— Да-да, — прерывает его Ханна и зевает, картинно прикрыв ладонью рот, — гонения на великих драконов, всё из-за неблагодарных людей, поняла-поняла… Я ж не вчера родилась и мы тут не в прологе книжки, чтобы правила мира раскрывать в дурацком диалоге. Давай ближе к сути. /Ты/ чего делаешь в подвале борделя?

Равен кивает и выдыхает… дым. Через ноздри. Вау! Ханна готова похлопать этому трюку словно цирковой тюлень.

Он воспринимает её ужимки отчего-то как должное. Может потому что она типичная наглая шлюха, и тут нет ничего удивительного. А может потому что ему всё равно.

— Я…

— А! Ты питаешься похотью, которая стекает к тебе из наших комнат? Ароматы секса? У вас ведь, драконов, есть странные особенности. Сексуальные.

— Во-первых, — в его хриплом голосе даже не слышится раздражение, — дай мне договорить. Во-вторых, вполне возможно, что ни одна магическая способность изначально не задумывалась, как сексуальная, но трактовать со временем все стали именно так. Тебе ведь тоже не обязательно менять обличия в угоду чужим похотливым желаниям. Ты могла бы делать что угодно, никак не связанное с сексом. Но ты здесь.

В полумраке сверкают его зелёные глаза и её белоснежная улыбка:

— Ты тоже.

— Ситуация ещё была очень острой, когда Френк подобрал меня раненым. На самом деле, я был сплошное решето и погиб бы, если бы не он. Я не понимал, зачем он это делает, ведь за укрытие у себя дракона, да и любой твари на тот момент, могли… В общем, он вы́ходил меня и скрыл от тех, кто искал выживших. Магией.

— А? — Ханна приподнимает брови. Она сейчас в образе брюнетки с голубыми глазами и эти самые брови у неё ну просто замечательные. — Типа Френк что…

— Маг, да, — Равен вздыхает и садится на пол. — Вообще непохож, да?

— Они же… Разве они выродились?

Да, быть магом или ведьмой — ещё круче, чем драконом. Но эта история ещё темнее. Говорят, маги как-то связаны с драконами, возможно, даже создали их. И те ополчились на своих же создателей… Вполне может быть по той же причине, которой подвластны любые конфликты — ради власти и великого соревнования «у кого член длиннее и толще».

— Подумай сама: сложно выродиться, если сила может внезапно передаться спустя несколько поколений, когда люди уже даже не помнят, что их предки были связаны с магией. Френк, самоучка, это видно. Никто его не учил. Использует силу как умеет.

— А правда, что есть тайное общество магов, а? Иллюминаты типа. Мне мужики рассказывали.

— Этого я не знаю.

— Ладно…

Ханна замечает, каким взглядом он смотрит на неё, поэтому «потягивается» и «зевает», выгнув спинку, оголив живот и часть спины. Её хочет дракон! Вау.

— Почему ты вообще со мной говоришь? — выдаёт она. — Чего хочешь от меня?

Равен будто бы задумывается, потому что отвечает не сразу.

— Ты ведь спросила, почему бы не поговорить? Я не знаю, когда Френк придёт за тобой, будет лучше, если мы сможем отвлечься от тишины…

— Но ведь ты давно здесь.

— Да. Но Френк приходит. И мне приятно проводить время с тобой. Даже когда ты спала — было приятно.

— Фу, — Ханна высовывает язык словно девчонка, — извращенец. Ладно, можешь продолжать.

— Спасибо, — наконец, в его голосе прослеживается намёк на ироничность. — Кстати, он очень тебе доверяет или планирует пустить в расход?

— В смысле?

— Никто не знает обо мне и не должен узнать, ты очень будешь ему неудобна, точнее, уже неудобна, потому что видела меня. Хотя, может, собирается стереть память. Или накормить меня таким странным способом.

Ханна сдерживает желание отодвинуться поближе к полкам с хламом, теперь Равен кажется ей куда более угрожающим, чем минуту назад.

И он — гад! — ещё и смеётся. А затем добавляет:

— Вообще-то, я серьёзно. Очень удивлён, что ты здесь.

Ханна вздыхает:

— Я ему почти как дочь.

— Ты разве не говорила, что он должен был с тобой переспать?

Она передёргивает плечом:

— Но это почётно!

— Отвратительно.

Ханне не нравится, когда в её адрес звучит что-то подобное, так что она кричит на него:

— А ты почему ведёшь себя так, словно тебе нормально быть в подвале? Даже если он маг, тебе нормально и хорошо, что тебя здесь держат, как собаку?

Равен, будто копируя её, что жутко, ложится на пол, закинув руки за голову и сверля её взглядом.

— Драконы вне закона, детка. Мне некуда идти, без магического прикрытия Френка меня разорвут в первый же час.

Ханна не выдерживает, наступает её очередь истошно хохотать.

— Ты на улицу-то когда в последний раз выходи́л, придурок? Да, драконы вне закона, может быть. О них уже даже не говорят, как о ком-то, кто реально до сих пор существует. Но всем похуй. Ты спокойно сможешь уехать подальше со своей рожей человеческой.

— Тебе так кажется, и ты тоже не выходила на улицу уже давно.

— Но с людьми-то я общаюсь! Иногда и по десять раз в день. Может быть, просто Френк хочет, чтобы ты думал так? Да и вообще, если ты здесь добровольно прячешься как трус, то зачем цепи?

В ответ Равен ухмыляется.

Жуть.

***

Дана и вправду чья-то жена, а ещё у неё красивый смех.

Лис не знает, зачем они обе здесь сейчас.

Даже предположить не может.

Со… совсем.

— Я не понимаю, — шепчет она, красная как рак, когда Дана касается прохладными пальцами её ключиц. Когда она вот так проникновенно глядит прямо в глаза. Будто ждёт… чего?

Шумит в ушах, хочется найти предлог, чтобы уйти. Унять бешено колотящиеся сердце. Расплакаться, потому что сбежала. Глупо. Как глупо. Ноги дрожат.

Рядом с мужчинами Лисонька чувствовала разве что отвращение. Может быть, ещё страх или даже зависть.

И проституткой быть у неё выходило из рук вон плохо.

А женщины здесь не бывают в качестве клиенток. Может быть, для таких есть специальные бордели? В любом случае, Лис не повезло туда попасть.

Зато повезло на правах дефектной проститутки прислуживать Ханне.

И даже побыть немного в неё влюблённой, но это в прошлом. Слишком сложно что-то чувствовать к Хамелеону.

Да и в принципе что-то чувствовать, каждый день наблюдая вокруг себя лишь грязь.

Так казалось… Но Дана будоражит её.

И всё же. Какие глупости лезут Лис в голову.

— Ты мне понравилась, — улыбается девушка, — что такого? Мне говорили, что сегодня здесь можно откусывать кусок от любого пирога, который нравится.

Лисонька отступает на шаг и отводит взгляд.

— Это относилось и к девушкам?

— А кто мне запретит?

Лис сводит брови, словно крепко задумывается, садится на лавочку у розового куста, глядит в землю. С мужчиной она бы смирилась, конечно, начала бы улыбаться, попыталась развлечь — ведь так приказал Френк. Но сейчас ей нужно время, чтобы справиться с разочарованием. То, как всё прозвучало, ей не нравится. Обидно, она ведь даже не…

— Я здесь слуга, а не… Я могу тебя разочаровать.

Лисонька поднимает на неё свои раскосые, тёплые глаза — карие с зеленоватыми крапинками. Сглатывает и дрожит.

Дана поджимает губы:

— Мне казалось, что ты этого хотела. Я ведь вижу, какая ты. Тебе не нравилось там находиться… Честно говоря, — она садится рядом, — и мне тоже. Из свадьбы сделали не пойми что, хотя для некоторых гостей самое то. Непонятно, кого именно Жан хотел впечатлить.

Дана фыркает. Такая… красивая.

— А ты правда не проститутка?

— А похожа? — Лисонька приподнимает рыжую бровь.

Дана смеётся и вдруг приближается к ней. Берёт за узкую ладошку, гладит пальцы белые как мел, и выдыхает прямо в губы:

— Мы же в «Магнолии», глупышка.

Прохладный ветерок холодит кожу, небо сиренево-алое вот-вот протечёт сквозь ветки деревьев, пахнет цветами, красивая девушка смотрит внимательно, сердце сладко замирает, так хорошо.

Лис пропускает мягкий смешок и сама поддаётся вперёд, чтобы коснуться влажных и горячих губ. Они такие нежные, словно лепестки роз, как бы банально это ни звучало. И не измазаны какой-нибудь липкой помадой с катышками, как иной раз бывает у Ханны. Чужой язык будто бы с осторожностью касается беленьких мелких зубов, проходится по внутренней стороне щеки, поглощает мягкий стон…

У Лис покруживается голова, в собственном теле становится будто бы темно и невыносимо жарко. Нужно… нужно избавиться от дурацкого кимоно.

За раскидистыми деревьями, яркими клумбами и дорожками, выложенными галькой, горят огни «Магнолии», в окнах мелькают весёлые силуэты, сердце бьётся от страха, мир вокруг плавится и растекается…

Хочется на мгновение просто забыть о том, где она сейчас и почему жизнь сложилась именно так. Оставить душные палаты проклятой «Магнолии», словно дурной сон, представить, что к ней в лесную избушку пожаловала городская леди и… не против развлечься? Нет, не так. Как же ужасно это звучит.

Поцелуй влажный, сладкий, приятный. Как будто бы нежная рука без боли разрывает грудную клетку, гладит рёбра, добирается до сердца и слегка сжимает, разгоняя по венам застоявшуюся кровь.

Дана отстраняется, оглядывает Лисоньку ещё раз, будто бы чтобы убедиться, что она в порядке и согласна. Или… оценить?

И та не выдерживает и всхлипывает.

— Нет, я не могу так… — шепчет она.

На мгновение Дана будто бы кривится, раздражённая — или просто тень так падает на её красивое лицо.

— Ладно, давай возвращаться, девочка, — тянет она благожелательно.

И на это Лисонька качает головой. Она всхлипывает, успокаивается и перестаёт дрожать.

— Тебя или твоего мужа пригласил на свадьбу Жан, правда? Скажешь, если вдруг что, что я… развлекала тебя. Правда же?

— Конечно, — в тёмных глазах с синевой мелькает будто жёлтый блеск.

Лис облизывает губы и дрожащими пальцами принимается развязывать кимоно, оголяя молочно-белую кожу, будто бы напоённую лунным светом.

***

— И не забудь, что тебе нужно /играть/ Ханну, а не просто подставляться под члены. Ты и не такое пробовала! И тебе всё нравится! И это ты используешь мужчин, а не они тебя!

Лейла кривится:

— Как так можно думать? Тем более — шлюхе. Ясно ведь, что пользуются именно ей, как вещью.

Френк качает головой.

— Просто вживайся в образ, да побыстрее.

— А может, снять платье сразу же? Так и пойти? Мне будет морально проще…

Френк снова всем телом выказывает несогласие:

— Сексуально, когда одежда снята не целиком, тем более вначале! Тебя всему учить надо? Кому нужно голое тело курицы? Чего они там не видели? Ты должна себя подавать, и не в лоб.

— Я запуталась, кто я! Хабалистая шлюха или хитрожопая гейша?

Френк не выдерживает и выталкивает Лейлу в зал — к гостям.

Словно по заказу практически все взгляды сразу же попадают в неё отравленными стрелами.

— А вот и главное развлечение сегодняшнего праздника! — громко объявляет Жан. — Итак, гости, кто хочет совместными усилиями одарить именинницу вниманием?

***

Гости уже обсудили все сплетни, полапали и не только всех доступных шлюх (некоторые всё ещё принимали клиентов наверху, но не многие почтенные сэры отваживались прийти в такой наводнённый знатными горожанами день, в любом случае эта странная свадьба окупает небольшой убыток сполна). Настаёт время застолья. Столы выставлены огромной буквой «П», в центре которой сидят Жан с Агнией, а дальше гости и проститутки (некоторые из них предпочитают термин «экзотическая танцовщица», но мало кто берёт это во внимание). На этом празднике все сословия перемешаны, всё одинаково поблёскиающе-порочное то ли от шампанского, то ли от спермы, то ли от пота (в помещении душно, но это создаёт свою атмосферу).

Агния наблюдает за всем со странным выражением, будто бы вот-вот собирается что-то сказать, но никак не решается. Столы накрыты так богато, что становится страшно попробовать хоть что-нибудь. Жан провернул всё слишком быстро. Она была так рада его видеть, и так быстро ему всё простила… И в итоге оказалась здесь.

Жан умолял простить его, валялся в ногах, ублажал так, что из глаз вместе со слезами падали искры, сделал предложение, обещал шикарную свадьбу (и совсем-совсем не слушал её возражений по этому поводу).

Агния — девушка простая, ей просто некомфортно в такой обстановке, она никогда не видела смысла в пышной свадьбе вообще, тем более — в такой.

Но уступила будущему мужу, своей безусловной, первой любви.

Если он этого хочет, если будет думать, что этим заглаживает вину (хотя она и без этого давно простила и зла не держала), пусть так.

Если бы Агния ещё понимала — на своей она свадьбе или дне рождении шлюхи?

Жан глядит на неё свои удивительно красивыми, чистыми глазами. Раскрасневшийся, улыбчивый и будто голодный.

— Я бы хотел взять тебя прямо здесь, — шепчет он ей в то время, как Ханна подходит к столу.

Агния отстраняется от него, поджав полные губы.

— Мы могли бы отойти в спальню… Ты говорил, здесь есть комната отдыха для нас…

Он усмехается, качает головой, такой весёлый, подвижный, будто вот-вот и бросится в пляс — или набросится на неё.

Агния не спорит, во всём этом есть что-то возбуждающее. Эта атмосфера порока, закрытого клуба для богатых, где по каким-то определённым дням происходят оргии… Возможно, один раз она и согласилась бы прийти. С лицом, скрытым бархатной маской, поболтать с раскрепощёнными и извращёнными властителями мира, посмотреть, отдаться своему Жану на глазах других, но не больше… Но то, что происходит здесь — не свидание в закрытом клубе, а её СВАДЬБА.

— Ты моя стеснительная пампушечка… Как можно пропустить такое представление? Это мой подарок тебе. Я больше никогда не пойду к этой женщине. И вообще, в подобные места. Хочу растоптать эти досадные пятна на своём прошлом и быть только с тобой! Но ты должна будешь как следует удовлетворять меня… Но ты права, сегодня твой день, пусть будет, как захочешь. Только ешь, моя сладость. Пей вино, веселись.

Агнию беспокоит, что он пытается всучить ей в подарок свою психотерапию. Метафорическое раздавливание пятен прошлого, умещая их каким-то образом в одной проститутке и сцене её массового удовлетворения.

— Боже… — шепчет она, что Жан воспринимает как восторженный отзыв и кивает, переводя взгляд на Ханну.

Он продумал всё как можно эффектнее. В центре буквы «П» расстелен специальный мягкий ковёр, упругий, эффектный, кроваво-красный, как постель в той комнате, в которой он из раза в раз трахал рыжеволосую груду жира.

Мужчины, вызвавшиеся начать веселье, собрались вокруг ковра, Ханна подошла к ним. Ещё несколько секунд, и всё начнётся. Гости замирают в нетерпении. Каждый сейчас чувствует сладкую, пленительную дрожь, каждый чувствует возбуждение и многие собираются его удовлетворить.

Благо, с их мест прекрасно всё видно, а если что — в любой момент можно будет подойти и присоединиться. Ревность со стороны жён здесь будет считаться дурным тоном, об этом Жан дал понять сразу. Сегодня не только день рождение Ханны, не только его великолепная свадьба, но и день выражения чувств. Никак нельзя быть зажатым.

Жан настолько полон энтузиазма, что, кажется, если кто-то из мужчин захочет трахнуть на столе его, перед носом жены, он согласится за милую душу!

Проверять никто не рискует, да и гомосексуализм даже сейчас не слишком-то хорошо воспринимается.

Лже-Ханна, то есть Лейла, старательно улыбается, не сводя взгляда с Френка, который занимает своё почётное место среди гостей. Он едва заметно кивает ей, мол, давай, вперёд, не тяни резину.

Она прочищает горло и обращается к гостям:

— Я хочу сегодня сделать подарок дорогим друзьям Жана, гостям на этой замечательной свадьбе. Я отдаюсь в ваши руки, и вы можете делать всё, что захотите, в разумных, — добавляет спешно, на мгновения даже дрогнул голос, — пределах.

Делить одну девушку со слишком большим количеством мужчин не каждый захочет, большинство предпочтут посмотреть и подрочить — это гораздо… сподручнее.

На Ханну пришлось семь смельчаков, пять холостых, два женатых. У одного жена сейчас свешивается со стола, чтобы иметь лучший обзор, у другого она в больнице на девятом месяце беременности — так что последнее точно можно понять.

У Лейлы красивое тело, почти идеальные параметры, нежная кожа, шелковистые волосы. Настоящая леди, дочь богатых родителей, которую они холили и лелеяли годами, желая удачно выдать замуж впоследствии.

Начинается всё с классики. В то время, как гости принимаются за еду и напитки, Лейлу касаются сильные и цепкие мужские руки. В грудь они впиваются так сильно, что, должно быть, совсем скоро по нежной коже расплывутся огромные синяки. С неё медленно на потеху гостям снимают шёлк, оставляя в нижнем белье. Френк опрокидывает в себя коньяк, не сводя глаз с того, что происходит. Лейлу заставляют опуститься на колени, приспускают джинсы и брюки, запускают пальцы в шёлк волос под свист и улюлюканье гостей.

Рядом с Френком сидит красавчик, которого никто не приглашал. Он наблюдает за всем со смешинками во взгляде, накалывая кусок красной рыбы на серебряную вилку.

— И часто у вас это здесь происходит? — как бы невзначай интересуется у Френка.

Тот пожимает плечом:

— Время от времени. Приятного аппетита, сударь.

— О да… приятного!

***

Это жестоко. Она ведь совсем ещё неопытная, зелёная, с дурацкими мечтами и планами на жизнь, которые вряд ли когда-нибудь исполнятся, даже если Френк и вправду отсыпет ей золотых. Бедная девочка выглядит и вправду шикарно, возможно, она действительно представляет, что играет роль. В очень, очень, очень откровенном фильме. Вышли те, кому видно хотелось похвастаться — большой член у каждого сочится смазкой, мужчины столпились вокруг Ханны, проявляя изобретательность в том, как именно ей можно присунуть уже на разогреве.

Её головой сразу же занялся один из самых наглых и вёртких, а оттого противных, парней, для удобства её отвернули в сторону, так что Френк видит красавицу в профиль. Её розовых губ касается массивная головка, игриво мажет по щеке, касается крыльев носа и снова возвращается ко рту. Другой парень ему помогает: трётся об узкую, бархатную спину девушки, тянется её волосам, стягивает их, намотав на кулак, заставив запрокинуть голову. Лейла стонет, затем натужно смеётся, будто исправившись. В удобно открывшийся рот первый суёт немалых размеров член. Сразу видно, что ему нравится доминировать и в этом: всё, что требуется от «Ханны» — убирать зубы и держать рот открытым, пытаясь при этом хоть как-то сглатывать слюну, пока в её горло нещадно вбиваются резкими, горячими фрикциями.

Она издаёт гортанные, хлюпающие звуки. Некоторым вполне комфортно под них есть, но большинство заняты великолепным зрелищем. Претенденты не то чтобы даже на минет, скорее, на её глотку, меняются между собой. Чьи-то руки постоянно её трогают, кто-то что-то шепчет на ухо, кожу опаляет жаром, в какой-то момент она перестаёт улавливать происходящие и действует на автомате. Водит по крепким членам руками, глядя в никуда, но Френку почему-то кажется, что взгляд её направлен именно на него в тот момент, когда её лицо снова видно в анфас.

Он их тех, кто не может есть, и даже коньяк хлещет, не закусывая, хотя ему и нельзя пьянеть. Ни тогда, когда охрана может пропустить кого-нибудь не того, когда нужно идти проверить Ханну, а не…

Он не выдерживает и поддаётся тому же соблазну, что большинство гостей. Расстёгивает ширинку брюк и запускают руку в семейники, принимаясь ласкать нуждающееся в этом — уже много лет — достоинство. Конечно, он и секса вокруг видел много, и дрочил, но ни с кем не спал, а теперь такое чувство, будто бы сам ставит идеальную девушку на колени, чтобы резко войти в неё и вырвать самый первый пронзительный, отрезвляющий крик.

Ханну разрывает, красное лицо мокрое от слёз, пота и спермы. Руки, на которые она переносит вес, едва её держат. Но нельзя отключаться. Ханна бы не отключилась. Если её раскроют, Френк уж точно ничего не заплатит, расскажет всё её родителям или просто выставит на улицу, а может даже убьёт. Страшный человек.

Чтобы напоминать себе держаться, она не отрываясь смотрит на него.

Когда под ней и позади неё по одному, когда кто-то постоянно подходит за оральными ласками, когда члены трутся между грудями, когда на неё капает слюна и сперма от тех, кто дрочит на всё это сверху.

Ей почему-то уже не больно. Она даже пугается, подумав, что это потому что всё /настолько/ плохо. Но нет, иначе она бы уже потеряла сознание. Она стонет сладко, когда ей дают это сделать, подмахивает задницей, и этим только раззадоривает гостей за столом.

Неужто так страхует её Френк?

Он шепчет заклинание, что унимает боль и не позволяет серьёзно навредить Лейле, не сводя с неё взгляда, вцепившись одной рукой в стол, другой доставляя себе удовольствие такое яркое, какое не испытывал уже давно.

Он у себя в «Магнолии», хозяин здесь даже больше, чем Жан, а потому не сдерживается, даже не думает об этом, а запрокидывает голову и стонет.

Его тут же легко хлопает по руке сосед, что до того пытался завести светскую беседу.

Когда Френк, наконец, поворачивает голову в его сторону, никого рядом уже нет. Он сплёвывает. Это всё подозрительно. Но вот Лейла стонет, будто бы от боли, Френк чертыхается и продолжает нашёптывать заклинание. Он пережитого оргазма шумит в ушах… Интересно, сколько раз за это время кончила она?

Мужчины меняются между собой, некоторые, устав, уходят за стол, чтобы поесть и понаблюдать, другие сменяют их.

Хотя и за самим пиршеством весело и без того. Под музыку, изрядно захмелевшие, многие дамы обнаруживаются под столом между ног своих мужчин. Справедливости ради — некоторые мужчины также пускают в ход рот, переместившись на пол. Все обмениваются хлёсткими стонами и смехом.

Жан не может отлипнуть от Агнии, мучая её соски, а заодно и наглаживая свой красивый член, раз уж она сама не спешит последовать примеру остальных… Он горячо шепчет ей на ухо комплементы, склоняя к ещё одному безумству. Агния — сама невинность — краснеет и отпирается как может.

Вскоре к Лейле присоединяются и другие девушки вместе с теми, кто не прочь с ними поразвлечься. На красном ковре извиваются уже два десятка тел, становится всё жарче, Жан продолжает уговаривать Агнию поддаться ему. И, наконец, она кивает, чувствуя, как неловкость и стыд текут по венам, как от этого кружится голова и тошнит.

Совсем немного. Она ведь вытерпит… ради него. Ведь…

— Ты моя жена, что в этом такого?

Она всхлипывает, ни на кого не глядя, когда Жан выбрасывает всю посуду, которая ему мешает на пол, и осколки обрушиваются на проституток и гостей.

Он поднимает Агнию и отпускает прямо на скатерть, а затем раздвигает её пухлые ножки.

Как раз в этот момент заносят высокий свадебный торт.

Агнии кажется, что всё это мерзкий сон, всё слишком нереалистичное и смазанное, все вокруг будто околдованы похотью и забыли, что такое стыд. Она не чувствует своих ног и вцепляется в плечи Жана, обнимая его, будто бы он может защитить её от того, что сам собирается сделать.

 Но Жан лишь качает головой, проводит рукой по её спине, заглядывает в глаза, ухмыляется.

 — Ты дрожишь… Надеюсь, от возбуждения?

 Агния вдруг осознаёт, что не может говорить. Рот просто не открывается, словно сломан механизм. По щеке катится горячая слезинка. Жан слизывает её.

 — Раз принесли торт, давай сделаем первый разрез… — кремовую махину ставят рядом с ней, Жан вкладывает в её пухлую белую руку нож, устраивает поверх своих цепкие пальцы и на тарелку с серебристой оборкой падает первый кусок. Гости, кто не занят самоудовлетворением и удовлетворением других (Ханна всё ещё стонет под знакомыми Жана), хлопают и улюлюкают.

 Нож выпадает из рук Агнии и его подбирает слуга, который после принимается разрезать торт сам, отодвинув его подальше от парочки и не закрывая никому обзор.

 — Мне пришла в голову потрясающая идея…

 Жан отстраняется от своей всё ещё невесты (официальной регистрации не было, ведь не успел до конца законно расквитаться с прежней женой, но это сущие пустяки), задирает ей пышную белую юбку так, чтобы всё оголить и снова расставить её ноги пошире. Агния похожа на куклу с проволочным каркасом, она не пытается закрыться, будто не в силах поверить, что всё это действительно происходят с ней. Гости заворожённо разглядывают красные трусики, словно у проститутки, и это зрелище куда интереснее извивающийся Ханны (один только Френк не сводит с неё взгляд). Жан показывает всем первый кусок торта и с размаху влепляет его между ног Агнии. Она вздрагивает всем телом. Большая часть десерта шлёпается на скатерть, Жан подцепляет крем пальцами, пробует и выкрикивает:

 — Мои комплименты шеф-повару!

 Хотя, должно быть, этим занимался кондитер, но какая к чёрту разница?

 Жан размазывает крем по внутренней стороне бёдер Агнии и принимается слизывать всё от её лодыжек до трусиков. Он делает это быстро и с удовольствием, словно голодный пёс, не проявляя ни капли стеснения. Его уверенность в том, что он делает, и то, что он заставляет смотреть на это других, возбуждают даже больше самого действия, хотя и оно, несомненно, разливается острым, пикантным чувством в груди.

 Он запускает руку себе в брюки, используя крем как смазку, и остервенело впивается ртом в трусики Агнии, принимаясь вылизывать их дочиста. Она подёргивается едва заметно, стонет тоже тихо, больше ухая и пыхтя, словно от боли, надувая покрасневшие щёки.

 Гости перешёптываются, некоторых охватывает новая волна возбуждения, некоторые даже хотят повторить. А Френк думает, что никогда больше не будет есть торты. Он вообще не любитель этих новомодных способов доставить женщине удовольствие — зачем исхитряться, если всё можно сделать старым добрым членом?

 Наконец, Жан стягивает с охающей невесты трусики, она уже готовится, что он войдёт в неё. Тогда можно будет спрятать лицо в его плече и забыться, будто всё это происходит не здесь, а где-нибудь далеко под покровом тёмного одеяла…

 Но он не оправдывает её ожиданий и принимается обцеловывать ноги снова, подбираясь к розовым половым губам, чтобы впиться в них, втянуть в себя и даже попробовать на зуб. Агния взвизгивает, Жан вцепляется в её бёдра и двигает языком уже нежнее, обильно капая слюной.

 Неподалёку от них слышится:

 — Вот это любовь!

 ***

 — А я бы сейчас пила вино в компании аристократов, танцевала бы, словно леди с ними… Жан — это мой клиент, он очень добр ко мне. Снисходительно, конечно, но как без этого. Кто мы, а барин кто, — она усмехается. — А здесь пыльно и жарко… Френк за это у меня так огребёт…

 Равен усмехается:

 — У тебя не может быть власти здесь. Тем более, у тебя. Из-за тебя будет слишком много проблем.

 Ханна не понимает:

 — Да каких? Да кто-то заинтересовался мной, такой же Хамелеон, ну и что? Это впервые за несколько лет.

 — А ты как относишься к тому, что тобой заинтересовались?

 Ханна растягивается на полу и сладостно зевает. Она не знает. Ко всему можно привыкнуть и к «Магнолии» — тоже, но в теории… попробовать что-то новое, понять, что есть шанс на что-то новое… Неплохо.

 Но этому дракону доверять нельзя, неясно, друг он или враг, в каких он отношениях с Френком и вообще, он какой-то…

 — Смотрю я на тебя и думаю: что воля, что неволя… Как дракон всё же может быть таким? И зачем тебя Френк только здесь держит котельщиком?

 Равен будто бы становится серьёзнее и… красивее. У него породистая внешность, если бы только не шрамы и волосы в ужасном состоянии… А каково было бы посмотреть на него не в колодках и в каком-нибудь смокинге…

 О да, Ханне нравятся смокинги.

 Очень… сексуально.

 — Есть причина, и ты могла бы догадаться зачем. Это даже отчасти связано с тобой. Но как он не понимает, что всё это не работает? Прошли мирные времена и для таких как ты, индустрия развлечений скоро станет индустрией войны и такие, как ты, в первую очередь станут пушечным мясом.

 — Да какой войны? С кем?

 Равен вздыхает, словно устал говорить с несмышлёной девчонкой, но других вариантов нет. Ему нравится касаться её взглядом, хотя хотелось бы и не только…

 — Всегда что-то будет. Стычки мелких кланов, стычки людей и тварей, эпидемия мертвецов, против которой выпустят… кого? — он ухмыляется. — Так и работает история, по кругу сменяют друг друга извращённый секс, приязнь к тварям, пусть и отношение к ним, как к низшим, войны, неприязнь к тварям, твари, которые перехватывают инициативу, и снова — извращённый секс…

 — А как понять — извращённый? Войны начинаются из-за анала?

 — Неа, поняла бы, если бы прожила столько же, сколько я. Ты слишком дорого обходишься Френку, как и другая мелочь, но ты — бриллиант «Магнолии», не нужно было тыкать тобой людям в лицо.

 — Покупают меня за мои способности только отдельные, проверенные люди, на которых в случае чего есть компромат. Они не рискуют рассказывать о том, что были здесь.

 Вот тут-то дракон и кивает, словно хочет сказать «продолжай развивать эту мысль», но вместо этого подсказывает:

 — Даже Жан?

 — А что он?

 Точно. До Ханны доходит неприятность, с которой столкнулся и Френк: Жан больше не боится, он сделал всё, чтобы на него не осталось никакого компромата. Устроил свадьбу в борделе, сделал её почётной гостьей! Теперь на любое: «ты что трахаешь странных шлюх?» он может ответить: «ну и чё?». Соответственно, если ему захочется рассказать кому-нибудь, что Ханна — хамелеон, совсем ничего не мешает ему это сделать.

 А может быть он сделал уже…

 Даже Алекс припёрся в его облике.

 — Блять.

 — Дошло? Френк понимает, что как раньше уже не будет, ему и без того было сложно торговать таким товаром, как ты. А какой с тебя толк теперь? 

 Да… А отказывать Жану смысла не было, в любом случае, раз захотел свадьбу в «Магнолии» не собирается скрывать связь с Ханной и угрожать ему нечем. Даже фотки толстухи, которая нависает над ним, едва ли произведут на его знакомых такое впечатление, как сегодняшний вечер. Что-то подсказывает Ханне, что наверху жарко. Очень жарко.

 И что теперь?

 — Он убьёт меня?

 — До сих пор ведь не убил? Откуда я знаю. Всё это лишь догадки.

 — Лучше скажи, почему ты сам здесь.

 — Не догадываешься?

 — Я не разбираюсь в этих делах. Я росла в обычной семье и не видела ни одной твари, когда проявились способности. А здесь в «Магнолии» нет никого необычнее меня, тем более драконов.

 Он качает головой:

 — Дракон всё-таки есть.

 Ханна смеётся, но как-то скованно. Она заперта здесь с хищником, а Френк может ни то что не извиниться перед ней, но ещё и…

 — Разве что ты как-то связан с тем, что я не могу выйти отсюда.

 Равен улыбается ей.

 — Бинго, крошка!

 — Но Френк говорил, что это благодаря какому-то артефакту.

 — Значит, я и есть тот артефакт. Драконы могут связывать магических существ иногда самостоятельно, иногда с помощью магов, такие как ты издавна поклонялись таким, как я. Один дракон мог стать хозяином сотни оборотней: и хамелеонов, и тех, кто по большей части оборачивается в животных. Про эльфов и фей не стоит забывать, но они, как и многие другие, стали почти что сказкой. Выжили лишь те, кто смог вписаться в людскую общину или хотя бы слиться с ней.

 — И ты мой хозяин? 

 — Ага. Не только твой.

 — А ты никак не можешь сорвать цепи? Разве ты не должен быть очень сильным?

 — Они заколдованы, но очень слабо. Я бы мог, если бы смог достучаться до своей силы, но Френк мне не предоставлял возможности.

 Спустя несколько секунд Ханна выдаёт:

 — Секс, значит?

 — Да. С кем-то, кто выдержит. Хамелеоны, кстати, вполне совместимы с драконами. Но лучше, конечно, найти истинную, такие как вы всё равно, что резиновая вагина, удовольствие не то, хоть и регенерация — очень уместная способность.

 — Спасибо, — Ханна поднимается и… переступает черту, за которой Равен уже может до неё добраться.

Около 3 лет
на рынке
Эксклюзивные
предложения
Только интересные
книги
Скидки и подарки
постоянным покупателям