0
Корзина пуста
Войти | Регистрация

Добро пожаловать на Книгоман!

Или войдите через:


Новый покупатель?
Зарегистрироваться
Главная » Желание #5 » Отрывок из книги «Желание #5»

Отрывок из книги «Желание #5»

Автор: Эльденберт Марина

Исключительными правами на произведение «Желание #5» обладает автор — Эльденберт Марина Copyright © Эльденберт Марина

Глава 1

Вета

 

— Мы приземлились в аэропорту Внуково города Москвы. Погода в Москве отличная, плюс двадцать два градуса. Просим вас оставаться на своих местах до полной остановки самолета и…

Слова капитана напрочь игнорируются: щелкают ремни безопасности, люди вскакивают со своих мест, чтобы поскорее стащить с полок ручную кладь и выстроиться в длиннющую очередь. Как будто их выпустят из самолета раньше, чем прицепят «рукав».

Я не тороплюсь. Да и зачем? Помимо увесистого рюкзака со мной прилетел чемодан, хотя скорее, чемоданище, который придется ловить на ленте выдачи багажа. Но я народ понимаю: в моей крови тоже гуляет адреналин. Не из-за перелета — я уже летала, пусть это было в детстве, а потому что я впервые в Москве одна. И могу делать все, что захочу.

Сматываю наушники и меняю время на московское. В этот момент очередь наконец-то начинается двигаться к выходу, и я уже вместе с ней. Во Внуково я впервые, но он мало отличается от других аэропортов: стеклянные переходы, высоченные потолки и металлический каркас, удерживающий все это. За огромными окнами безоблачное небо и яркое, уже осеннее солнце. Не жалею, что выбрала самолет, хотя перелет «Победой» и билет на аэроэкспресс обошлись мне в два раза дороже, чем попутка на «Бла-бла-каре». Я решила, что так быстрее и безопаснее, хотя, возможно, с последним нелюбители самолетов не согласятся.

Звонок застает меня именно тогда, когда я пытаюсь стянуть чемоданище с ленты, и проходит мимо, в отличие от чемодана, в ручку которого я успеваю вцепиться. Его перехватывает парень с моего рейса. Высокий, с косой челкой и широкой улыбкой. А главное — с волосами цвета пшеницы.

— Давай помогу.

— Спасибо, — улыбаюсь в ответ и поправляю лямку рюкзака на плече. 

Опыт общения с парнями у меня практически нулевой, поэтому даже немного стыдно, что на моем лице из косметики только вишневый блеск для губ. А еще, что для своего путешествия я выбрала старые, растянутые джинсы и белую футболку с надписью «Be a voice, not an echo». Удобно, но слишком простенько. Особенно для знакомства с парнем, черная майка которого не скрывает рельефа мышц.

У него сильные руки, а предплечья украшают сложные узоры татуировок, но так как пялиться на них не совсем вежливо, то я перевожу взгляд на чемоданище в кислотно-оранжевом чехле. Успеваю только отметить, что по широкому мужскому запястью будто скользит огромный скорпион.

— Нравится?

Черт! Глазастый. 

— Да, — признаюсь. — Скорпион как живой.

— Работа моего ученика, — заявляет гордо.

— Ученика?

На вид ему лет двадцать пять, так что ничего удивительного в моем удивлении нет.

— Да, у меня свой тату-салон.

Вау! Я люблю татуировки, но пока что моя кожа девственно чиста, не считая пробитых в тринадцать лет мочек ушей. Ужасно боюсь боли!

— Влад, — протягивает он ладонь, которую я с удовольствием пожимаю.

— Вета.

— Это сокращенно от Светы?

— Нет, от Елизаветы.

Он хочет спросить что-то, но мой телефон опять разрывается знакомой мелодией. Лезу в карман джинсов и, не глядя, нажимаю отбой. Я и так знаю, кто звонит… Но кажется, абоненту все равно на то, что я занята, потому что звонок сразу же повторяется.

Тогда я отбиваю снова и торопливо набираю сообщение: «У меня все хорошо. Перезвоню позже».

Когда буду готова к этому разговору. Если буду готова. Поэтому ко всему прочему выключаю на телефоне звук.

— Парень? — спрашивает мой новый знакомый.

— Нет, — мотаю я головой и признаюсь: — Мама.

Его улыбка превращается в понимающую.

— Волнуется? Моя такая же.

— Ага, — киваю я. 

А еще она, наверняка, в гневе, но это не то, чем стоит делиться.

Влад снимает с ленты свою сумку, кладет на чемоданище и идет к выходу. Галантно, и это мне нравится.

— Надолго в Москву?

Вскидываю подбородок и смотрю ему в глаза. У него они светло-карие.

— Надеюсь, что навсегда.

— Дерзко, — смеется Влад. — Тогда желаю удачи в покорении столицы!

— С чего ты взял, что я собралась ее покорять?

— С таким вызовом во взгляде? Только покорять.

Я смеюсь в ответ.

— Нет, не поэтому… Долго объяснять.

— О’кей. Тогда может пересечемся снова? Выпьем кофе, и расскажешь про свои планы?

— С удовольствием, — соглашаюсь.

Мы обмениваемся номерами телефонов, и он провожает меня до вагона аэроэкспресса. Жаль, что нам не по пути: Влада уже ждет такси. Но знакомство с таким классным парнем —  хороший знак, это точно.

За окном электрички рассматривать нечего, тем более она движется слишком быстро, а я взбудоражена знакомством и собственной смелостью, поэтому достаю из рюкзака свою книгу желаний, потрепанный блокнот, с которым не расстаюсь уже несколько лет. В него я записываю самые сокровенные мечты, мысли и все свои планы.

Нахожу в самом начале списка нужный пункт.

Переехать в Москву.

Да! Со щемящим чувством в груди ставлю рядом особенно жирную галочку.

Я в Москве, и теперь буду здесь жить.

Второй по важности пункт в моем длинном списке вещей, которые хочу сделать или попробовать в своей жизни. Важное и всякие пустяки вроде узнать, каковы на вкус устрицы, или остановиться в пятизвездочном отеле. Я веду его с двенадцати лет, пусть старомодно, но мне нравится ощущение бумаги под пальцами, шелест страниц, едва уловимое поскрипывание стержня ручки, когда пишешь, особенно, когда вычеркиваешь сделанное. Это особый кайф и самый торжественный момент!

И мой большой секрет.

Переезд занимает второе место в топе заветного, а первое… Первое принадлежит тому, ради чего я здесь.

От Киевского вокзала до пункта моего назначения две остановки на метро. Дом старый, но лифт, к счастью, работает. Не представляю, как бы я тащила чемодан на четвертый этаж по лестнице.

— Ветка!!! — визжит Катя, увидев меня на пороге, и бросается обнимать. Она на полторы головы выше, поэтому меня едва не сносит в сторону. — Я так соскучилась! Прямо соскучилась-соскучилась!

— Еще бы, Емцева! Два года прошло.

— Два года! Капец как много!

Катя — моя школьная подруга. И самая лучшая. Мы как познакомились в первом классе, так все время сидели за одной партой, а после уроков вместе гуляли. Надолго вообще не расставались. Ей я могла доверить любой секрет, зная, что об этом никто не узнает. Мы были не разлей вода, даже во всех списках наши фамилии стояли рядом, но в девятом классе родители Емцевой уехали в столицу и забрали единственную дочь с собой. С тех пор мы общались через ВК и WhatsApp, а встречались на каникулах, когда Катя приезжала к бабушке. Желание уехать в Москву появилось у меня раньше, чем это сделала лучшая подруга, но благодаря ей только укрепилось.

— Тебе нужно было давно это сделать, — заявляет она, когда мы отлипаем друг от друга, и втаскиваем чемоданище в прихожую. — Уф! Тяжелый. Ты туда любовника что ли запихнула?

— Он бы там не выжил, — давлюсь смехом.

— Ну, я не в курсе твоих сексуальных предпочтений, — парирует эта язва. — Но ощущение такое, что ты всю жизнь сюда поместила.

— В каком-то смысле, так и есть: в этом чемодане все самое важное, что я забрала из дома.

Светлые брови подруги подскакивают вверх и скрываются за челкой.

— Значит, это правда? — переспрашивает она, будто по-прежнему не может в это поверить. — То есть ты не в гости, а насовсем?

— Кать, — смеюсь я, — мы же с тобой неделю назад разговаривали. Я как раз сказала, что билеты купила, и что на этот раз все серьезно… Или ты не рада меня видеть?

Мысль странная, но я почему-то за нее цепляюсь. Мы действительно с Емцевой обсуждали мой приезд, и для меня все казалось решенным. И вообщем-то не понятно, чему Катя так удивляется.

— Рада. Еще как рада! Просто я до конца не верила, что ты решишься. Ты же всегда была такой…

— Какой?

— Ну, у тебя родители строгие, — выкручивается подруга. — И ты целый год думала, переезжать или нет.

На самом деле, я работала, чтобы все-таки переехать.

— Это же отпад, Вет! — Она снова порывисто меня обнимает и тащит на кухню. По пути рассказывая, куда мы отправимся сегодня. И завтра, и в этом месяце. А заодно угощает меня сэндвичами с ветчиной и кофе. 

Я у нее впервые, поэтому с любопытством рассматриваю бледно-голубую кухню, деревянный стол у стены и холодильник, на котором нет пустого места от магнитиков: в отличие от моей семьи, Емцевы много путешествовали.

— А как же институт? — спрашивает Катя, когда с ветчиной, сыром и хлебом покончено.

— Бросила. Ты же знаешь, что химия это не мое. Как бы я не старалась, вряд ли у меня получится продолжить славный род аптекарей.

Да, бабушка и мама провизоры, и очень хотели, чтобы я тоже им стала. Людям всегда будут нужны лекарства, работа непыльная, зарплата хорошая и побоку, что душа не лежит. Работа не должна нравиться. Я же в корне с этим не согласна, трудности, конечно, закаляют, но только когда интересна сама цель.

— Как Елена Дмитриевна на это согласилась?

— Мне разве нужно ее согласие? Мне уже девятнадцать, Кать, не пять.

— Она не в курсе? — Подруга деловито заправляет длинную мелированную прядь за ухо и делает глоток кофе.

— Я ей рассказала. Вчера.

— О господи, Вета! И что они сказали?

— Устроили великую трагедию, — пожимаю я плечами. — Особенно отчим. Он вроде как ответственный за меня и все такое. 

Нет, Александр Федорович — нормальный мужик, но иногда он слишком перегибает. И не понимает, что я давно в их новой с мамой семье лишняя. 

— На мою жизнь у меня свои планы.

— Понимаю, — тянет подруга. — Это то, что я думаю?

Ответить я не успеваю, потому что кто-то звонит в дверь, точнее в домофон, и Катя буквально выбегает в коридор.

Ждет кого-то?

Впрочем, она так же быстро возвращается.

— Э-м-м… Вета, кажется, это по твою душу.

— Чего?

Мои глаза, по ощущениям, становятся большими-пребольшими, потому что за мной могли явиться только мама или отчим. Но нас разделял полуторачасовой перелет, а я в Москве всего ничего. Это просто не могут быть они, потому что телепорт еще не изобрели.

— Это Никита, — объясняет Катька. — Омельчин.

Мой сводный брат?!

Да я скорее поверю, что я выиграла миллион, чем в том, что он здесь. Потому что не представляю кто или что может заставить Ника Омельчина явиться за моей душой или телом. Или за всем вместе. Да и вообще заставить делать что-либо. Наша общая история тому доказательство.

Никита — старший сын Александра Федоровича и мой сводный брат. Чисто номинально, потому что когда отчим женился на маме, Ник уже давно учился и работал в столице. Так что мы впервые с ним встретились на свадьбе родителей. Ну как встретились, скорее, я его впервые увидела вживую, а не на фото. Было столько гостей, что нас просто забыли представить друг другу. А я боялась подойти к нему сама. Высокий, темноволосый, широкоплечий, он тогда показался мне самым красивым парнем, которого я когда-либо видела. Поэтому я краснела, бледнела и весь вечер просто пялилась на него, не решаясь сделать шаг и сказать: «Привет! Я твоя сестра». Казалось, что он сдвинет широкие брови и пробуравит меня недовольным взглядом. Когда же все-таки решилась, выяснилось, что он уже уехал.

Потом я долго ругала себя за трусость и мечтала о новой встрече с Никитой несколько месяцев. У меня было оправдание: мне тогда исполнилось двенадцать, и я хотела, чтобы у нас с мамой появилась настоящая семья, а у меня — братья или сестры. В моем случае брат был один, и жил он в другом городе. 

К следующему визиту Никиты к отцу мои мечты так и не развеялись. Я тогда решила исправить оплошность со знакомством и подошла к нему первая: выбежала на крыльцо дома, споткнулась и едва не сбила Ника с ног. Наверное, только благодаря силе и умению брата балансировать, мы тогда с этого крыльца не улетели. Потому что хрупким подростком я не была. Но когда я на долю секунды оказалась в его объятиях, из меня повторно выбило весь воздух, а от прикосновения ткани пиджака к щеке и аромата мужского парфюма закружилась голова и подкосились колени. Не знаю, из-за чего мне стало более стыдно: от собственной неуклюжести или реакции на его прикосновения.

— Ты кто? — лениво спросил Никита, отодвинув меня и поставив на ступеньку ниже.

Я так долго готовила эту фразу, что выдала ее без запинки:

— Я твоя сестра. 

Скептически меня оглядев, выдал он:

— У меня нет сестер, детка.

— Теперь есть, — нашлась с ответом я. — Я.

За смелость (хотя скорее за глупость) меня удостоили пристальным взглядом. Казалось, он просканировал меня от макушки до пальчиков ног, которые не скрывали старые резиновые шлепанцы. Темно-рыжие кудри, с которыми не справлялась ни одна расческа, круглое веснушчатое лицо и пухлую фигуру. И озвучил свой приговор:

— Ошибаешься.

Ник шагнул в дом, тем самым показывая, что разговор закончен. И мне бы тогда остановиться, поверить этому не мальчику, но мужчине. Проблема была в том, что я с детства отличалась целеустремленностью и препятствия меня не пугали. Поэтому в тот момент решила, что сделаю все, чтобы понравиться Омельчину. 

За что потом очень сильно поплатилась. И о чем очень-очень хотела бы забыть.

В общем, сейчас нас ничего не связывает. Пусть так и остается.

Но какого он здесь забыл?

— Я бы на твоем месте дверь не открывала, — предлагаю я. Потому что Никита — последний, кого мне хочется сейчас видеть в моей новой жизни. Более того, я не собираюсь с ним видеться в принципе.

— Думаешь, его это остановит? — хмурится Катя.

— Его время стоит дорого, так что вполне вероятно, что Ник свалит минут через пять. Хотя ты можешь сказать, что меня здесь нет.

Подруга поджимает губы:

— Вет, я уже впустила Омельчина в подъезд и сказала, что ты тут. 

Если бы у меня была машина времени, я бы прыгнула в нее и отмотала время назад, чтобы не позволить Емцевой нажать эту клятую кнопку домофона. Но такой машины у меня нет, зато есть сводный брат за дверью. Поэтому я бросаю на Катю яростный взгляд, поднимаюсь и решительно направляюсь к выходу. И по пути готова мысленно надавать себе оплеух. Потому что прошло то время, когда я была готова бежать за Ником на край света.

Но готова ли я встретиться с ним лицом к лицу?

«Готова!» — рычит чувство собственного достоинства. В конце концов, моя сопливая юношеская влюбленность прошла, я теперь девочка взрослая и даже одна в большом городе. Мне все по плечу!

Поэтому я быстро поворачиваю ключи в замке и резче, чем собиралась, открываю дверь.

Омельчин стоит на лестничной клетке и вертит солнцезащитные очки в руках. Лучше бы он их не снимал, потому что взгляд темно-серых глаз как выстрел в грудь и навылет. Я, кажется, забыла какой он высокий, и в плечах Ник стал только шире: светлая рубашка не скрывает рельефности мышц. Раньше его черты были мягче, теперь же все в нем говорит о силе и опасности. Он будто шагнул со страниц «Форбс». Буквально! Просто перекроил под себя две реальности, и оказался поближе к моей.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю хрипло, потому что Ник выглядит еще мужественнее, чем в моих воспоминаниях. Он изменился, и стал еще...

— Приехал за тобой, Елизавета.

Самоувереннее!

А вот голос у него не изменился: такой же низкий, глубокий. Даже мое полное имя не режет слух, но именно этот факт вытряхивает меня из ступора, в который я впала.

— Елизаветой меня называет только бабуля. 

— Плевать, — и судя по тону, он с собой честен. — У тебя есть десять минут, чтобы попрощаться с подругой и успеть на ближайший рейс домой.

— Я только приехала и домой не собираюсь.

— Это не обсуждается.

— Еще как обсуждается! — зверею я. — Как ты вообще меня нашел?

— Отец дал адрес, где тебя искать, а конспиратор из тебя так себе.

Мысленно вспоминаю все матерные слова из собственного лексикона. Потому что мама, естественно, знает, где живет Катя. А еще знает, что кроме Емцевой у меня в Москве никого нет. Ну если не считать самого Омельчина, но он последний человек в столице… Нет! Он последний человек в мире, с которым я буду жить в одной квартире.

— Нянька из тебя тоже так себе, — отвечаю и со злорадством самоубийцы наблюдаю, как сжимаются тонкие губы и раздраженно раздуваются его ноздри. — Я уже взрослая девочка, и ты должен это понимать.

Я подразумеваю то, что он сам однажды выпал из семейного гнезда и отправился покорять столицу. Надо сказать, успешно. Никита закончил МГУ и параллельно открыл свое дело, начинал с небольшого тренажерного зала, а теперь у него сеть спортивных клубов по всей стране. Хотя отчим из тех людей, кому не нравится, когда кто-то поступает им наперекор, и даже спустя несколько лет не простил сыну разрушенной отцовской мечты увидеть Ника чемпионом. Сводный брат отказался от спортивной карьеры и из-за этого основательно разругался с отчимом. 

Мой намек более чем прозрачен, но мужчина перестает крутить в руках очки и смотрит на меня так, будто видит впервые. Оценивающе. Как если бы я была не надоедливой сводной сестрой, прицепом доставшейся к новой отцовской супруге, а незнакомкой.

Потемневший как штормовое небо взгляд горячими мазками скользит по моим губам и вниз. Задерживается на груди, натягивающую плотную ткань футболки, оглаживает бедра и ноги, а я сглатываю, потому что ощущение такое, что я стою перед ним нагишом. И хочется немедленно прикрыться. Хотя лучше вернуться к Катьке и захлопнуть перед ним дверь!

Омельчин будто улавливает мое желание и делает шаг ко мне. Всего один шаг, а он оказывается невероятно близко, отчего все во мне переворачивается от запаха морской соли и мускуса. От знакомого аромата. Его аромата. Сердце едва не выпрыгивает из груди, а мысли — из сознания.

Я отступаю назад и натыкаюсь на двери, которые успела прикрыть, чтобы Катька не подслушивала. Дальше отступать некуда, только позорно убегать. Но для этого нужно открыть чертову дверь, которая по всем правилам пожарной безопасности распахивается на лестничную клетку. То есть мне придется подвинуться еще ближе к Омельчину, влипнуть в него всем телом, или подвинуть его, что при габаритах сводного братца — миссия невыполнима.

— Взрослая девочка, говоришь? — усмехается он, склонившись так, что ухо щекочет его дыхание, и не позволяет мне отодвинуться в сторону, прижав широкую ладонь к металлу за моей спиной. Лицо Ника так близко, будто он собирается меня поцеловать. — И что взрослая девочка собирается делать в Москве?

Вопрос меня встряхивает. 

— Не твое дело, — огрызаюсь я, подныриваю под его руку и оказываюсь на свободе.

— Видишь ли, теперь мое, — с видимым сожалением заявляет Омельчин. — Ты теперь мое дело, Елизавета. Отец попросил доставить тебя домой. Так что будь хорошей взрослой девочкой, собери вещи, и я отвезу тебя в аэропорт.

— У тебя проблемы со слухом?

Даже удивительно, что получается спросить спокойно, потому что в груди словно разожгли костер из злости и раздражения. Потому что это не смешно. Совсем.

— Скажи отчиму, что не нашел меня. Москва большая. 

— Но я тебя нашел. 

Он прищуривается и складывает руки на груди, отчего рубашка сильнее натягивается на широких плечах, а я понимаю, что в моем личном пространстве сейчас слишком много Омельчина. 

— И что дальше? Потащишь за волосы? 

— Интересная у тебя фантазия, взрослая девочка, но я предпочитаю «таскать» женщин за волосы в другом контексте. — И пока мои щеки не начали гореть от нарисованной сводным братцем картинки, добавляет: — А с тобой мы можем просто договориться. 

Вид у Ника настолько непрошибаемый, что сразу видно: он не просто привык договариваться. Он привык договариваться на максимально выгодных ему условиях. Его насмешливый взгляд будто говорит: «У всех есть цена, так просто назови свою». Тем приятнее его разочаровывать. Но я не тороплюсь с ответом, делаю вид, что раздумываю и прикусываю нижнюю губу, чтобы сразу не послать его на три буквы. 

— И что же ты можешь мне дать? 

— Чего ты хочешь? 

Я подаюсь вперед, едва не касаясь грудью его груди и смахиваю с мужского плеча невидимую пылинку. Хотя спорю на последние трусы, на таких, как он, даже пыль не садится! 

— Тебя, — с придыханием шепчу я, поднимая на него невинный взгляд, — хочу тебя на всю ночь.

Темно-серые глаза распахиваются так широко, что я только сейчас замечаю графитовый ободок на радужке. Едва сдерживаюсь, чтобы не расхохотаться. 

1:0 в мою пользу!

— Нет? — быстро интересуюсь я, пока он не пришел в себя и удерживаюсь от шпильки: — Или на всю ночь тебя не хватит? Возраст и все такое. Тогда нам говорить не о чем.

Мой план прост: быстро открыть двери и так же быстро прошмыгнуть в Катькину квартиру. Но эффект неожиданности проходит раньше, чем я воплощаю план в жизнь. Успеваю только повернуться к нему спиной, как Никита толкает меня вперед. Дверь захлопывается с легким щелчком, а я оказываюсь зажатой между ней и Омельчиным.

— Во-первых, взрослая девочка, я старше тебя лишь на десять лет, — напоминает он. — И то, на что я способен в постели, не идет ни в какое сравнение с теми сопляками, с которыми, судя по всему, имела дело ты. 

— Это мечты? — интересуюсь я и пытаюсь вывернуться, но добиваюсь лишь того, что меня теснее прижимают к себе.

— Констатация факта. Иначе бы ты сто раз подумала, прежде чем дразнить мужчину.

От его слов по спине бегут мурашки.

— Во-вторых, не лезь в игры, правила которых не знаешь. Взрослые игры. Потому что проиграешь наверняка.

— Отпусти меня.

— Уже передумала?

Отодвинуть Ника никак не получается, и повернуть голову тоже. С ужасом понимаю, что наваждение, от которого я страдала несколько лет, никуда не делось. И вместо того, чтобы вырываться, мне хочется… дразнить его. Снова и снова. Податься назад и потереться о пах ягодицами, чтобы… Чтобы — что?

Черт, о чем я вообще думаю?!

Я дергаюсь, стараясь вывернуться из захвата, но Никита неожиданно первым отпускает меня и делает шаг назад.

— Ты для меня староват, — замечаю я. 

Вид у Омельчина более чем скептический. Я бы сказала, скучающий.

Зато у меня сейчас будто жидкий огонь бежит по венам.

Ладно, 1:1. 

— У тебя осталось три минуты, чтобы собраться, Елизавета. Самолет ждать не будет. И я тоже.

— Так не жди, — замечаю я. — Я все равно никуда не полечу. Можешь передать Александру Федоровичу, что я к ним не вернусь.

По крайней мере, сейчас.

Никита припечатывает меня суровым взглядом и направляется к лифту. Но уже ударив по кнопке, заявляет:

— Если я сейчас уйду, можешь на меня не рассчитывать.

— Даже не собиралась, — отвечаю. — Ты еще ни разу не вел себя как тот, на кого можно рассчитывать.

Вот теперь в серых глаза вспыхивает ярость, но я, прежде чем он успевает ответить, хлопаю дверью.

Это, кажется, 2:1.

Но меня по-прежнему трясет.

Меня потряхивает, как будто пробежала марафон. Или, скорее, прыгнула со скалы. Скалы под названием «Омельчин».

— Не пригласила? — интересуется подруга, прогоняя мой ступор. Она успела помыть посуду и уткнуться в телефон, но при моем появлении на кухне отложила его в сторону.

— Вот еще, — мотаю я головой и объясняю: — Хотел вернуть меня в семейное гнездо.

— Домой? — Катя выглядит разочарованной. —  Я вообще-то подумала, что он за тобой.

— В смысле?

— Ну то… Что вы вместе.

Если есть что-то способное удивить меня больше, чем прижимающий меня к стене Омельчин, то вот это оно. 

— Нет! Точно нет. Мы же брат и сестра. Вроде как.

— Вроде как, ага, — смеется Катька. — У вас разные биологические родители, и вы даже не росли вместе.

— Это все равно тянет на извращение.

Сексуальное такое извращение. 

— Да брось, он тебе всегда нравился. 

— Как брат, — поправляю я. — Он мне нравился как брат.

— Ясно, — кивает подруга и снова печатает сообщение, на минуточку теряя ко мне интерес. — Тогда где ты собираешься жить?

— Вообще-то, у тебя. Как и договаривались.

Катя столько раз звала меня к себе, что я уже сбилась со счета. Родители Емцевой полтора года назад умотали в Испанию, оставив двухкомнатную квартиру в распоряжение дочери. Она постоянно жаловалась, что ей очень скучно, и говорила, как бы было круто, если я поселюсь у нее, хотя бы пока толком не устроюсь и не найду жилье.

Но сейчас подруга резко бледнеет и, кажется, забывает о своем виртуальном собеседнике.

— То есть как у меня? — переспрашивает она, а я чувствую подкрадывающегося ко мне пушного зверька, песца. Только через букву «и».

— Емцева, ты же сама убеждала меня к тебе переехать. Я даже у тебя переспрашивала: прикалываешься или нет. Это что, мне приглючилось?

— Нет, — она качает головой. — Просто кое-что изменилось.

— Родители возвращаются?

— Нет, я уже живу кое с кем.

Словно в какой-то мелодраме снова звонит домофон. 

У меня дергается глаз, хотя умом понимаю, что вряд ли это Омельчин, а вот Катя спешит впустить гостя. Теперь по ее торопливым движениям я понимаю, что она кого-то ждет. Кого-то конкретного, кто вовсе здесь не гость. И мне безумно хочется посмотреть, кто это. Поэтому я иду в прихожую следом за ней.

— Да, открываю… Вет, — подруга поворачивается ко мне и принимает самый раскаявшийся вид, на который способна. Но от ее взгляда мне хочется ругаться матом. Потому что вся эта ситуация — тупее не придумаешь! — Ну откуда я могла знать, что ты действительно решишься на переезд? Что в этот раз точно-точно приедешь?

— Не могла, — соглашаюсь я, разглядывая входную дверь. — Но ты хотя бы могла сообщить о своих изменившихся обстоятельствах. 

— Его зовут Толя, и мы давно знакомы, — объясняет Катька.

— Тот басист из чата меломанов? — припоминаю я. — Он же в Анапе живет.

— Жил. 

— У него, кажется, была девушка.

— Они расстались.

— И ты пригласила его к себе.

Это не вопрос — констатация факта, как сказал бы Омельчин. Да, подруга говорила об этом парне, но всегда, что они просто друзья. Угу, друзья, а я — слепая идиотка, которая не хотела замечать очевидных вещей. Но что больше всего меня интересует, так это…

— Почему ты не сказала, что у вас все серьезно?

Она морщится.

— Потому что не хотела его ни с кем делить.

— Делить? — мои брови ползут вверх. — Я же не ревнивый бойфренд, Кать. Мы же подруги.

— Я не знала, как ты это воспримешь. У тебя же нет парня. Не хотела, чтобы ты считала меня предательницей.

Какая бредятина!

— Ага, теперь я точно считаю, что мы подруги навсегда.

— Ну да, подруги, — сарказмом на сарказм отвечает Катька. — Признайся, что просто хотела пожить у меня на халяву.

Я задыхаюсь от злых и обидных слов, которые будто проводят между нами черту. Жирную, как линия в метро, черту, за которую нельзя заступать, если не хочешь случайно оказаться под колесами электропоезда. Но, кажется, я уже внизу и слышу вой сигнала приближающейся многотонной махины, которая вот-вот меня раздавит.

— Если бы ты хоть раз намекнула, что не рада меня видеть, я бы не приехала, — цежу я, подхватывая свой рюкзак с тумбы в коридорчике. Хорошо хоть не стала чемоданище разбирать, даже чехол не сняла. Хотя, нет, тогда бы раньше узнала, что мне здесь не место!

— Вета, я не это хотела сказать, — виновато шепчет Катька мне в спину, пока я пытаюсь справиться с заклинивший у чемодана выдвижной ручкой.

Вскидываю голову и смотрю на нее, в глазах злые слезы, но я быстро смаргиваю их.

— Но сказала это.

За дверью оказывается высокий загорелый бас-гитарист с пакетами из Ашана. На его лице легкая степень офигения, а я с трудом справляюсь с желанием проехаться увесистым чемоданом по его ноге.

— Котенок, ты не говорила, что у нас гости…

У нас?! Ну конечно!

— Привет, Толя, — через силу улыбаюсь я. — Я бывшая лучшая подруга Кати. Дуравета. И пока, Толя.

Не знаю, на что я надеюсь. Ну хотя бы на то, что Катя выбежит за мной, но она не выходит. Не выглядывает даже. Шагаю в кабину, которую видимо «подогнал» Толя, и приваливаюсь спиной к зеркалу, когда створки лифта закрываются.

Отрезая меня от Кати и от воспоминаний, в которых мы лучшие подруги — навсегда.

Если бы это был фильм, то сейчас бы пошел дождь, но на улице светит яркое солнце, поют птицы, а с детской площадки доносится заливистый тонкий смех. От всего этого радушия настроение скатывается на самое дно. Я бы сказала, днище. И даже мысли о сладком цитрусовом рафе не позволяет ему хоть немного подняться. Потому что плечо оттягивает рюкзак, а руки и спина болят от таскания чемодана. Чтобы успеть на рейс, я встала в четыре утра!  Чтобы узнать, что нашей с Емцевой дружбе — конец!

Чтобы перестать злиться и не скатиться в саможалость, я устраиваюсь в ближайшей кофейне, заказываю самую большую порцию кофе и самый большой кусок торта и достаю телефон.

На нем куча пропущенных от мамы и отчима. И ни одного от Катьки. От этого еще больше хочется бросить в нее куском бисквита со сливками. В нее и в Толика! Звонков с неизвестных номеров не наблюдается, а значит, Никита перед нашей встречей тоже не звонил. Наверное, решил взять внезапностью. Ну в общем у него получилось, только своего решения я не собираюсь менять.

Кафе милое, в стиле домино, со статуэтками балерин и арлекинов и белоснежными абажурами на светильниках, но у меня даже не тянется рука к камере. А это значит, что в моем мире наступила абсолютная жопа. Я пью кофе, запихиваю в себя торт, вкуса которого даже не чувствую, и делаю то, что должна была сделать еще дома, желательно пару недель назад — ищу квартиру. Но сложность в том, что я рассчитывала найти собственное жилье постепенно, а не впопыхах. Вообще ненавижу делать что-то наскоком, работа в стрессовых ситуация это не мое. 

На самом деле я не хотела долго надоедать Катьке, месяц максимум — чтобы подобрать именно то, что нужно мне. И точно не собиралась жить у нее бесплатно! Благодаря мне она могла бы обзавестись фотоконтентом для своего блога на полгода вперед. Или я бы могла заплатить ей, когда нашла бы первых моделей, или хотя бы взять на себя оплату коммуналки.

Телефон мягко вибрирует в ладонях, на этот раз звонок с неизвестного номера, и я принимаю вызов. Если это Ник, то я готова повторить свои слова, а если все-таки Емцева, то послать ее лесом. Потому что подруги так не поступают! Потому что…

— Елизавета? Меня зовут Татьяна. Я администратор школы Георгия Розза.

— Здравствуйте, — бормочу я, едва не выронив старенький «самсунг» из мигом вспотевших ладоней. 

Как хорошо, что именно этот звонок я не пропустила!

— Хочу напомнить, что послезавтра начинаются занятия, и до их начала вам нужно внести оставшуюся за обучение сумму. Иначе мы не сможем гарантировать место на курсе. 

— Да, конечно, — быстро-быстро киваю я, пусть даже моя собеседница меня не видит. — Прямо сейчас все переведу. Я буду. Точно.

— Тогда ждем вас в понедельник, — «улыбается» Татьяна. — Всего хорошего.

— И вам!

Стоит повесить трубку, как я тут же захожу в «Сбербанк он-лайн» и зависаю, буравя взглядом цифры. Потому что оставшаяся сумма, которую нужно оплатить — внушительная. И это со скидкой! Сумма, над которой я горбатилась весь год. На нее я могу спокойно снять нормальную квартиру на ближайшие три-четыре месяца. Потом освоиться, устроиться на работу… И похоронить свои мечты. Потому что это единственный курс в Москве. Единственный курс, который будет вести сам Розз, и на который не так просто попасть.

Быстро оплачиваю курс, пока страх не перевесил, и прижимаю телефон к груди.

Вот, теперь квартира мне не светит. Как и возвращение домой. Придется искать койко-место в хостеле.

Зато я стала на шаг ближе к мечте.

 

Глава 3

Вета

 

Когда я лишь раздумывала о переезде в столицу, я прекрасно понимала, что Москва — дорогой город, но только оказавшись здесь, осознала, насколько. Начиная с продуктов и проезда и заканчивая жильем. Особенно им.

Я нашла неплохой хостел неподалеку от учебного центра, что-то вроде аналога студенческого общежития, но в первую ночь поняла, что надолго меня просто не хватит. Даже если привыкну к эффекту купе в поезде (двухэтажные кровати действительно ассоциировались у меня с поездами), когда приходиться делить комнату со случайными попутчиками, на домашний уют рассчитывать не стоит. А значит, мне нужна квартира или хотя бы собственная комната, как это было бы у Катьки.

Все воскресенье вместо того, чтобы гулять, наслаждаться свободой и изучать город, я сначала сидела на сайтах, а потом бегала, как ужаленная в попу злой осой. Повезло, что Москва никогда не спит и на выходные не закрывается, поэтому можно было посмотреть подходящие варианты. Приличных из которых, к сожалению, оставалось не так много из-за высокого сезона. Конец августа, начало учебного года, а еще выставок…

В общем, позитивный момент у этой беготни все-таки был: это позволяло не думать о подлянке Катьки, маминых звонках и встрече с Омельчиным. О последнем особенно, потому что столкновения с ним всегда заканчивались для меня не очень. Он был тем самым пресловутым знаком, черным котом, перебегающим дорогу и всякий раз переворачивающим мою жизнь. То есть при встрече с ним я сворачивала со своего пути и ломилась через кусты, только чтобы его обойти. Но не в этот раз. 

В этот раз я никуда не сверну, и не уеду.

Потому что Ник в свое время не уехал. Не сдался. И насколько мне известно, он сейчас успешный и известный бизнесмен. То есть он достиг вершины, а я чем хуже?

С такими философскими мыслями я как-то даже не слишком расстроилась тому, что ничего не удалось найти, а может, просто слишком устала, чтобы грузиться. Странно, но на следующий вечер мне больше не хотелось позвонить Емцевой и рассказать все, что я думаю о ней и нашей дружбе, набрать маму и, размазывая по лицу сопли, извиняться. Да, даже себе стыдно признаться, что еще вчера я ревела в подушку, потому что никогда не оставалась действительно одна, потерянная в огромном городе. Может поэтому сейчас казалось, что из меня высосали все чувства и эмоции, оставив лишь оболочку-автопилот с заданной программой. 

Есть. Искать жилье. Спать. И не вспоминать встречу с Ником.

Ну вот зачем я о нем вспомнила?!

Несмотря на усталость полночи я ворочаюсь, думаю о том, как Омельчин прижимал меня к двери и к себе, и, если бы он опустил руки ниже, прикоснулся ко мне иначе, кожей к коже, я бы пошла за ним куда угодно. От этого злюсь на себя еще больше, а просыпаюсь только по будильнику. 

Пишу сообщение маме, что у меня по-прежнему все замечательно (в конце концов, Омельчин считает, что я остановилась у Кати, и, наверняка, расскажет об этом отчиму), и отправляюсь получать знания, ради которых здесь оказалась.

Вчера я уже пробегала мимо учебного центра Розза. Казалось бы, он должен быть современным, но старинное здание из красного кирпича с большими вытянутыми окнами, массивной деревянной дверью и черепичной крышей будто отдает дань прошлому веку, его стилю и красоте. О настоящем напоминают камеры и автоматические поливалки небольших площадок коротко стриженного газона. А вот внутри все наоборот: в смысле, ультрасовременное и минималистичное. Я будто шагаю в другой мир! Изогнутые светильники крошечными кометами льются с потолков и отражаются в глянцевом полу большого и светлого холла. Стойка администратора выворачивается белоснежной лентой, и на самом ее краешке притаилась пузатая ваза со свежими розами. Белыми, с красным кантом и капельками влаги на лепестках.

Так как возле стойки зависли парень с девушкой, я бросаю на них осторожный взгляд, вытаскиваю камеру, и обойдя вазу по кругу, делаю несколько кадров.

Я не помню, когда увлеклась фотографией. Может в то время, когда преподаватель в художественной школе заявил, что живописец из меня не выйдет, после чего я выбросила краски и детскую мечту стать художницей. Но прекрасные мгновения, которые хотелось заморозить и сохранить для себя и показать их другим, выбросить из головы не получилось. Поэтому с появлением у меня смартфона с самой простенькой камерой я стала ловцом эмоций и видов. Похитительницей времени, которое застывало в сделанных мною снимках.

Потом была простенькая мыльница «Кэнон», подарок отчима на четырнадцатилетние. Тогда я впервые задумалась, что мое увлечение перешагнуло рубеж от просто «сохранить воспоминание» до «ползти на животе по камням», чтобы сделать офигенный кадр бабочки, присевшей на ромашку. Та камера ни шла ни в какой сравнение с моей сегодняшней «Сони», пусть слегка и подержанной.

— Не терпится начать? — привлекает мое внимание девушка за стойкой. На ней светлая-голубая блузка, белая юбка и приятная улыбка. И я смущенно улыбаюсь в ответ.

— Очень! — признаюсь.

— Значит, вы прошли тест.

— Тест?

— Увидели красоту в обыденности и не смогли пройти мимо. Потом покажете, что получилось.

Я бы не сказала, что букет роз выглядит обыденно, но до меня доходит, что администратор вроде как пошутила.

— Как вас зовут?

— Елизавета Ефимова.

Да, у нас с Ником разные фамилии, мне моя досталась от отца. Вместе с кудрями, которые не берет ни один утюжок, и жаждой к искусству. Насколько я знаю, он был пианистом. Это практически все, что я о нем знаю, потому что мама не любит поднимать эту тему.

Девушка забирает мои документы, проверяет, сканирует, а потом выдает бейдж с моим именем.

— Добро пожаловать в наш учебный центр!

Я выдыхаю с облегчением, потому что до последнего волновалась: вдруг не прошла оплата. Ну мало ли!

Администратор рассказывает, что я должна подняться на второй этаж, что бэйдж работает как пропуск, и что желательно его не забывать. Особенно на выездные занятия, которых будет много. Я киваю, киваю и снова киваю. Все как во сне, в тумане. Мое сердце колотится как ненормальное, когда я следую инструкции и нахожу нужную аудиторию.

Она белая. Такая, что от этой белизны в первый миг хочется прикрыть глаза ладонью. Белые стены, потолки и полы. И огромные окна, сквозь которые льется яркий солнечный свет. Общий фон разбавляют лишь подушки шоколадного и карамельного цвета, на которых уже разместились первые студенты, и девушка в ярко-красном платье, сидящая на барном стуле. Я сразу узнаю мужчину рядом с ней, потому что сотню раз видела его на фотографиях. Невысокий, в очках и со стильной бородкой, и в не менее стильной одежде.

Георгий Розз. Основатель школы и один из самых востребованных в мире фэшн-фотографов. И он выбрал меня среди множества других желающих у него учиться. Меня и остальных присутствующих здесь. Да, всего двенадцать мест на курсе и мегажесткий конкурс.

Устраиваюсь на одной из подушек возле окна, на всякий случай выключаю телефон и рассматриваю остальных.

— Привет, — шепчу блондинке в джинсах через одну подушку от меня, но она бросает на меня скучающий взгляд и снова утыкается в свой смартфон, что-то быстро-быстро печатая. 

М-да.

Другой парень с раскосыми глазами водит телефоном из стороны в сторону: судя по всему, снимает видео. Но замечая мой интерес, улыбается и подмигивает. Это немножечко приободряет. А вот появление «новеньких» вовсе «роняет» мою челюсть. Потому что я узнаю одного из парней. Это улыбку, спортивную фигуру, а еще скорпиона на предплечье забыть невозможно.

— Влад?!

— Вета?

Парень тоже меня замечает, направляется ко мне, переступая через места-подушки, и опускается рядом со мной.

— Откуда ты здесь?

— Хотел спросить тебя о том же.

— Я учусь на курсе Розза.

— Значит, будем учиться вместе.

Вау! А с этого момента хотелось бы поподробнее.

— Ты не говорил, что ты фотограф.

— Ты тоже.

— Да, ты прав. Наше знакомство продолжительным не назовешь.

— Надо срочно это исправить, — говорит он тише, склоняясь к самому моему уху. Наверное, потому что все студенты уже собрались, а Розз вышел в центр комнаты, но иметь общую тайну — это круто.

Впрочем, в следующую секунд я забываю о Владе, потому что на первый план выходит голос моего кумира.

— Всем привет. Меня зовут Георгий, можно просто Джордж. Так мне привычнее. Но, упаси боже, не Жора. Вот когда достигнете моей известности, тогда посмотрим. 

У кого-то из парней вырывается нервный смешок, хотя по виду Розза вообще не понятно, пошутил он или нет.

— По этой же причине, — продолжает он, — меня не интересует, как зовут вас сейчас. Потому что пока в мире большой фотографии вы никто. Не буду бросаться банальщиной вроде того, что «забудьте все, что вы знали до этого». Это все хрень. Я столько работ конкурсантов пересмотрел, что хочу это развидеть. Но вы! — Он вытягивает палец и указывает на всех и ни на кого. — Вы смогли выделиться своим стилем, вкусом и взглядом. Мне не нужны чистые листы, я хочу развить то прекрасное, что в вас есть. Отшлифовать и отпустить в свободное плаванье. Поэтому на этом курсе не будет теории, чистая практика. И очень надеюсь, что вы меня не разочаруете.

От этой простой речи чешутся руки выхватить камеру и отправиться снимать все подряд. И кажется, не у меня одной. Розз будто чувствует, а вернее — знает это, потому что предлагает сегодня просто снимать. Снимать модель в красном за его спиной. Обработать фото к следующему занятию и показать ему. Показать себя во всей красе.

Два часа съемки проходят как-то слишком быстро, и на сегодня нас отпускают домой. 

— Возможно, не все доберутся до конца курса, — бросает напоследок Розз, — но три счастливчика (естественно, ваше счастье зависит от вашей креативности, желания и упорства) отправятся со мной в Нью-Йорк.

Нью-Йорк?!

С его музеями и многочисленными выставочными залами. Таймс-сквер, Центральный парк, статуя Свободы. Огромный, многогранный и желанный. Для меня это звучит, как фантастика.

Студенты переглядываются между собой. Отлично, теперь мы еще и конкуренты. Но, кажется, сегодня я добавлю еще один пункт в свой блокнот. 

Кто-то сразу убегает, но большая часть народа собирается посидеть в кофейне и обсудить сегодняшнее занятие, а заодно познакомиться поближе. К моему удивлению, к нам присоединяется та блондинка, ее зовут Кристина. Помимо нее в нашей компании двое Саш: один высокий и худой как столб, другой кругленький, с меня ростом и с бритой головой. Подмигивающий брюнет представляется Артемом, а скромняга в очках — Николаем.

Сразу понятно, что Артем (или просто Арт) — душа компании, поэтому он берется расшевелить всех и расспрашивает про то, как докатились до жизни такой и оказались в школе Розза. Сам про себя рассказывает, что вот уже год ведет канал на YouTube. Высокий Саша — потомственный фотограф, а бритоголовый относительно недавно после долгих поисков нашел свое призвание. Кристина говорит, что ведет свой блог в Инстаграм, ее фишка в автопортретах, а Николай — что ему просто повезло. Хотя я могла уже убедиться, что везение тут не при чем, и совсем новичков на этом курсе нет. Все знают, что делают и ради чего.

Когда наступает очередь Влада, послушать про него мне интересно вдвойне.

— Я с детства не умел заниматься тем, что не нравится, поэтому в школе был троечником.

Все смеются, и я не исключение. Мне достаточно сложно представить Влада троечником, и, думаю, не мне одной.

 — Татуировки учителям тоже не нравились.

Снова смех.

— Тем не менее, я уже в девятом классе решил, что хочу заниматься именно этим. Камеру купил для портфолио. Потом прошел короткий курс в Сети, и понеслась.

Я тоже рассказываю о себе, и по глазам собравшихся вижу, что слушают не из вежливости: им действительно интересно. И это офигенно. Оказаться среди людей, которые тебя понимают и принимают — офигенно. Настолько, что у меня кружится голова от счастья и эйфории. Только один раз мне становится неловко.

— Как получилось, что вы знакомы? — спрашивает Кристина, указывая на нас с Владом, а смотрит мне в глаза. — Ведь Розз не выбирал студентов по дружбе.

— Мы встретились в аэропорту, — пожимаю я плечами. У меня ощущение, что она намекает, будто я получила это место незаслуженно. — Такая вот случайность.

— Это судьба! — восклицает Артем.

Вот тут мне становится еще более неловко.

К моему облегчению никто больше не поднимает эту тему, мы обсуждаем работу Джорджа, камеры, современную фотографию, площадки для фотографов и еще много всего. Пару часов пролетает быстрее, чем учебная съемка: вжух и пора расставаться.

— Мы все-таки встретились на кофе, — говорю я Владу, когда приносят счет и народ по очереди расплачивается через терминал.

— Ну нет, — улыбается он, отчего я не сдерживаюсь и тоже улыбаюсь. — Этот раз не считается. Я рассчитывал, что будем только ты и я.

— Значит, все в силе.

— Естественно. А то вдруг Арт прав, и это действительно судьба. Я не могу тебя так просто отпустить.

— Звучит многообещающе, — усмехаюсь и достаю карточку, чтобы заплатить за свой латте и сэндвич.

— Давай оплачу я, — предлагает Влад.

— Ну нет, — дразню его. — В следующий раз, когда будем только ты и я.

Мне нравится наш флирт, и я с удовольствием пойду на свидание с ним. Но мы не пара и с компанией, поэтому сегодня я собираюсь заплатить за себя сама.

— Ошибка, — озвучивает официант, после того, как прикладываю карту к терминалу.

И демонстрирует чек, где написано, что платеж не прошел.

Мы повторяем процедуру, но результат тот же. 

— Ничего не понимаю, — бормочу я. 

Черт! Со мной такое впервые, и я теряюсь: сижу и хлопаю глазами. Еще и привлекаю общее внимание. 

— Может, чип на карте полетел? — предполагает Николай. 

— Утром все работало, — оправдываюсь я, убеждая себя не паниковать раньше времени.

— Может, средств недостаточно, — ухмыляется Кристина, и мне хочется бросить в нее чашкой. Чего она ко мне прицепилась?

— Достаточно, — холодно отвечаю я и тормошу кошелек на мотив завалявшейся налички. Но у меня всего шестьдесят три рубля.

Выручает мне Влад:

— Вета, все нормально. Я заплачу, — он протягивает свою карту.

— Но…

— Если для тебя это критично, в следующий раз угостишь кофе меня. 

— Хорошо, — соглашаюсь я, хотя хорошее настроение уже не вернуть.

Впрочем, новые друзья не собираются оставлять меня в беде. 

— Советую попробовать оплатить картой где-то еще, — говорит высокий Саша. — У меня как-то был такой сбой, хотел поесть вредной еды в Маке и ушел ни с чем, потому что их система отказывалась принимать мои деньги.

— Твое здоровье сказало тебе спасибо! — смеется Артем.

— И обратись в ближайшее отделение банка, — перебивает их Влад. — Они точно разберутся.

— Спасибо, — искренне благодарю всех.

— Извини, что не могу остаться, — говорит Влад, когда остальные расходятся. Разве что Кристина его ждет, им вроде как по пути. — Работа.

— Все нормально. Сама справлюсь. 

— До завтра?

— До завтра.

Несусь пару кварталов в отделение банка и по пути стараюсь себя не накручивать. Потому что на этой карте все мои деньги, и без нее мне придется туго. От слова совсем. Пока жду своей очереди, уговариваю себя, что все будет хорошо, а вот интуиция пожарной сиреной воет, что не будет.

— Карта заблокирована владельцем, — меланхоличным голосом сообщает мне сотрудница банка, когда я сбивчиво объясняю ей свою проблему. А у меня внутри холодеет, как будто я глотнула целиком шарик мороженого, и он прокатился по пищеводу, обещая заморозить меня всю. 

Потому что я понимаю.

И потому что не верю, что она может так со мной поступить.

— Этого не может быть! Я — владелец.

— Елена Дмитриевна Омельчина — это вы?

— Нет, это моя мама, — объясняю сбивчиво. — У меня не именная карта, самая обычная. Ее действительно оформляла мама, и совсем скоро должен был закончиться срок действия. И я хотела оформить уже на себя. Деньги на счету — мои.

Сотрудница на том краю стола смотрит на меня строго. Ну да, это вроде как не по правилам. 

— Вам нужно было переоформить карту на себя до того, как владелец ее заблокирует. Приходите с мамой, и все сделаем.

— Мама живет не в Москве. Я могу разблокировать карту сейчас? Без ее присутствия?

— К сожалению, нет, — она непреклонна. — Если ваша мать не может прийти в отделение банка, то вам понадобиться ее подпись, заверенная нотариусом.

Хочется побиться головой о стол, но вряд ли это мне поможет.

Надежда умирает последней? По-моему, сейчас она сдохла в диких корчах.

Моя любимая и любящая родительница только что лишила меня всех денег!

Она хотела разговора — она его получит.

— Это подло! — шиплю я, как только мама берет трубку. — Как ты могла так со мной поступить?

— И тебе привет, дочка, — отвечает она сухо. — Ну хоть отсутствие денег заставило тебя вспомнить о матери.

Выдыхаю, хотя кажется еще немного, и начну дышать огнем. 

— Это мои деньги! Я их сама заработала.

Правда до последнего слова. Я год копила эту сумму: подрабатывала на стрит фотосессиях в будни после универа, а выходные проводила на свадьбах и юбилеях.

— Никто не спорит, — соглашается мама, — но что будешь делать, когда они закончатся? Когда тебе не на что будет даже обратный билет купить?

— То есть ты решила ускорить процесс, чтобы я прочувствовала всю горечь судьбы бомжа в Первопрестольной?

Во мне все говорит от осознания несправедливости. От второго предательства за третий день. Сначала Катька, теперь вот мама. Чем я такое заслужила?

— Нет, что ты, — заверяет мама, — я вообще не хочу, чтобы ты в чем-то нуждалась. Ты же еще глупый ребенок, Веточка. Считаешь, что со всем справишься, что тебе нужно все и сразу. Но так не бывает. Нужно сначала нормальное образование получить. И вообще, чем тебе не нравится Тольятти? Хороший город. И люди хорошие…

Ага. Наша песня хороша.

Отдаляю телефон от уха, чтобы не слышать эту «мелодию». А главное, каждый раз одно и то же. Я должна жить в Тольятти, стать провизором, выйти замуж за того, кого одобрит отчим, а потом нарожать им с мамой кучу внуков. О моем счастье и моем выборе даже речи не идет. Я ведь пыталась нормально поговорить, объяснить — все без толку. Мама уверена: ей лучше знать, что мне нужно. 

И ведь, скорее всего, именно отчим надоумил ее заморозить мой счет, это больше на него похоже!

— Разблокируй мою карту, — не выдержав, перебиваю я ее. — Если ты меня любишь, то не станешь мешать.

Мама оскорбленно ахает.

— Дожили! Мой ребенок меня же любовью шантажирует.

— Я тебя не шантажирую, — закатываю глаза, и к счастью, она этого не видит. — Просто говорю, что на этот раз ты перегнула палку. Потому что на этом счету абсолютно все мои деньги, и теперь мне остается лишь ночевать под мостом в коробке из-под холодильника. Никто бесплатно в Тольятти меня не повезет.

— Повезет, — искренне радуется мама. — Тебе всего лишь нужно позвонить Никите.

Я сжимаю зубы и мысленно ругаюсь.

Снова Омельчин.

Интересно, чем они его взяли, если он решил напрячься и снизойти до общения со мной?

— Мы с ним уже разговаривали, — сообщаю, — и я более чем уверена, что Никита передумал куда-то меня везти.

— Ошибаешься. Он выразил огромное желание тебе помочь.

Вам помочь. Не мне.

Потому что ради меня он и мизинцем не пошевелит. У нас с ним явно неконтакт. Или же…

В сознании что-то щелкает, будто из кубиков вдруг складывается не слово из четырех букв, преследующее меня, а совсем другое — «выход». 

— Хорошо. Скинь номер Ника, — совершенно спокойно прошу я, хотя меня просто распирает от пришедшей в голову идеи. — Я с ним поговорю.

— Конечно, доченька. — Голос у мамы вдруг делается виноватым. — Ты же понимаешь, что я все это ради тебя делаю. Когда вернешься домой, сразу восстановим карту. Я у тебя копейки не возьму.

Мне от этого не легче, потому что я не собираюсь возвращаться. И я ей говорила об этом сотни раз. Ну что делать, если мама сама отказывается меня слышать? Возвращаться не собираюсь, а вот Никите позвоню. Обязательно позвоню.

Нас ждет содержательный разговор.

 

Пока мама с отчимом празднуют победу (уверена, что празднуют!), сижу за столиком на фудкорте в торговом центре и жду Омельчина. Если честно только благодаря бешеному количеству адреналина в крови, я позвонила ему сразу после разговора с мамой, и так же неожиданно сводный брат ответил. Думала, что меня ждет как минимум пару часов игнора, ведь он вроде как большой и занятой начальник. Но он ответил сразу и согласился на новую встречу, даже импровизировать и убалтывать не пришлось. Правда, голос у него был такой, будто у него изжога после несвежего бизнес-ланча.

Впрочем, игнор в два часа меня все-таки ждал, пока я ждала Ника в ТЦ. Когда адреналин схлынул, меня начало здорово потряхивать. Это когда злость была катализатором, я могла горы свернуть и даже до президента дозвониться, а сейчас чувствовала себя до невозможности глупо.

Ну и чего я позвонила именно Нику? Можно было написать Емцевой… Но, во-первых, меня корежило от самой мысли, что придется первой с ней помириться, а во-вторых, эта мысль пришла уже после уговора о встрече.

Не знаю, почему он согласился. Мы с ним не друзья, и никогда не были. И даже не семья. Но он согласился. А значит, у меня есть шанс переиграть собственную сумасшедшую семейку с их придурочными методами. Это же надо додуматься!

Хотя я тоже хороша, ведь могла предугадать, что они начнут вставлять мне палки в колеса… Нет, на самом деле не могла. Если я еще могла как-то понять Катьку, то маму — не могла. Пусть даже она всегда страдала гиперопекой и считала меня несамостоятельной. Мама завела на себя мои карточки, когда я училась в школе, и они с отчимом начисляли мне деньги на карманные расходы. Тогда я не особо парилась, потому что это были их деньги.

Но сейчас они были моими! И я представить не могла, что кто-то их заберет. Просто тупо оставит меня без возможности даже купить кофе.

А во всем виноват Ник!

Косвенно. 

Потому что не живи братец в Москве, фиг бы моя мамуля рискнула оставить меня без средств к существованию. 

А вот и он!

Ник Омельчин шагает по фудкорту прямо в мою сторону как ледокол по Северному Ледовитому океану. Не замечая впавших в ступор и приоткрывших рты девчонок, а еще блондинку, настолько залипшую на его задницу и едва не поставившую свой поднос мимо стола. Он смотрит на меня и только на меня. Мне бы чувствовать гордость, но взгляд у него не сказать, что добрый.

Он выверенным движением расстегивает пуговицу на пиджаке, жестом, который наверняка, разбивает пару женских сердец, и располагается напротив меня.

— Я бы на твоем месте сначала проверила, нет ли на стуле хлебных крошек. Ну мало ли…

— Что я сказал тебе в прошлый раз?

Я прекрасно помню про его «не рассчитывай», но трактую по-своему:

— Что бегать за мной не будешь? Так ты вроде как не бегаешь, я сама к тебе пришла.

У меня было время подготовиться. Целые два часа на раздумья! Но сейчас я думаю, что все мои гипотетические разговоры с Ником не идут ни в какое сравнение с настоящим. Потому что мое собственное сердце колотится как безумное, а нервные клетки гибнут смертью храбрых.

— Я хочу извиниться за то, что была резка…

— Принято.

Так просто?

— И попросить о маленькой просьбе…

— Я отправлю тебя домой, — снова перебивает меня Омельчин.

Он мне хоть слово даст сказать?! Не зря же я столько репетировала!

— Я не хочу домой, — говорю я и нарываюсь на острый прищур его глаз. — И не могу уехать.

— Тогда зачем ты мне позвонила, Елизавета?

— Потому что у меня есть к тебе предложение, — вижу, что он готов подняться и уйти, поэтому поспешно уточняю: — Деловое. От которого ты не сможешь отказаться!

Теперь во взгляде Ника вспыхивает интерес: всего лишь искорка, но этого хватает, чтобы я почувствовала себя увереннее.

— Так уверена, что не смогу?

— Меня взяли в школу Георгия Розза, это один из топовых мировых фотографов, и когда получу диплом, у меня тоже будет имя, — говорю, подавшись вперед. — Оно будет обязательно, потому что меня выбрали из нескольких тысяч участников, отправивших свои работы на конкурс. Это такой шанс, и я не могла ждать год или два…

— К сути, — снова перебивает меня Омельчин. Вид у него такой, будто в покер играет — не поймешь, что думает. Ну о’кей.

— Мама и отчим считают, что это все глупости, и что фотография — это для побаловаться. Я все спланировала, сама заработала деньги, сама переехала в Москву и оплатила курс, но они… Заблокировали мою карту.

— Что?

Теперь Ник сдвигает брови. Черт, не люблю этот его взгляд, чувствую себя, будто у меня на лбу красная точка от прицела снайперской винтовки. А еще ощущаю себя глупее некуда, когда быстро объясняю эту тупую ситуацию с банком, и злюсь. Если честно, жду, что он станет надо мной смеяться, но Омельчин не смеется и даже не улыбается.

— В общем, теперь мне нечем платить за место в хостеле, — подвожу итог своего рассказа.

— Ты же живешь у подруги.

— Э-м-м… Нет. Мы вроде как поссорились.

— Уже?

Он издевается?!

— Да, я планировала жить у Кати, пока не найду свою квартиру. И я собираюсь работать, у меня уже есть несколько клиентов на съемку…

— Что насчет делового предложения?

— Вложи в меня деньги! — предлагаю я, возможно, чуть громче, чем собиралась. Когда до меня доходит, что пара за соседним столиком странно на меня косится, мысленно ругаю себя, но сдаваться не собираюсь. — В смысле, не в меня, а в мое дело. Как в бизнес-проект. С процентами. Через, допустим, полгода я все тебе выплачу.

На этот раз сияю улыбкой, а Ник откидывается на спинку стула и вроде как раздумывает. И изучает мое лицо, сцепленные пальцы на столе, которые я тут же резко убираю на колени.  

— То есть ты хочешь одолжить у меня деньги? — уточняет Омельчин.

— Не просто одолжить. Это вроде как инвестиция в будущее. Ты получишь даже больше.

— Я понял, инвестиция. Какая сумма тебе нужна?

Я называю. Потому что пока ждала два часа, все просчитала.

— А если твой проект провалится? Чем будешь расплачиваться?

— Натурой, — вырывается у меня. От нервов, ей-богу.

Брови Никиты взлетают вверх, а взгляд соскальзывает вниз, аккурат в вырез желтого топа на тонких бретелях. Я выбрала его сегодня, потому что он хорошо смотрится с темным жакетом. И подчеркивает то, что можно подчеркнуть, а главное у меня есть что подчеркивать.

Но я же не имела в виду это!

— Натурой? — переспрашивает братец, подавшись вперед. — И многим ты уже предлагала?

Сейчас мое лицо, наверное, цветом, как вывеска пиццерии напротив. Причем не знаю от чего больше: от стыда или от желания стукнуть Омельчина подносом. Хорошо, что никаких подносов нет под рукой.

Поэтому я запахиваю жакет так, что рискую удушиться, и шиплю:

— Я про почку! И если что, это была шутка.

— Жаль, — тянет он, — мне своих двух хватает. Так что подумай над другими гарантиями.

Желание опустить на голову Ника поднос практически нестерпимо, но я понимаю, что это как минимум не дипломатично. 

— Я могу тебе отдать свою камеру, она, конечно, подержанная и стоит дешевле, чем я прошу…

Грустно, потому что моя «Сони» — самая дорогая вещь, которая у меня есть. Я даже украшений не ношу. Но самое поганое то, что приходится упрашивать Омельчина, оказавшись перед ним в роли бедной родственницы.

Чтобы маме с отчимом с их методами икалось три дня!

— Мне не нужна твоя камера, Елизавета, и я не стану одалживать тебе денег. Это невыгодно и того не стоит.

Ну вот, он это сказал.

На что я рассчитывала? Что Ник примет мое предложение? Он бы не стал тем, кем стал, если бы раздавал всем деньги. Но я хватаюсь за почти ускользнувшую от меня надежду, точнее — за сильную и теплую ладонь Омельчина, и тяну на себя.

— Послушай, Ник, ты же был на моем месте, — говорю сбивчиво, стараясь успеть все сказать. — Один в большом городе. Ты отказался от того пути, который для тебя выбрал отец, и выбрал свой. И всего-всего добился. Я не поверю, что тебе никто не помогал.

Он сжимает губы в тонкую линию, и я исправляюсь:

— Никто? Тогда ты молодец вдвойне. У меня тоже есть мечта. Есть список того, что хочется сделать в этой жизни. Жить по-своему. Вот чего я хочу. 

— Я не дам тебе денег, — повторяет Омельчин. — Видишь ли, у меня есть принципы.

 Весь мой запал сдувается, как проткнутый булавкой воздушный шарик. А пальцы почти соскальзывают с его руки. Почти, потому что Ник вдруг перехватывает мою ладонь и ловит мой взгляд.

— Но в качестве альтернативы предлагаю переехать ко мне.

Переехать?!

— В смысле, к тебе? — моргаю.

—  Я предлагаю тебе поселиться в моей квартире, — он повторяет почти по слогам. — Мог бы снять для тебя другую, но в этом случае все равно бы получалось, что деньги я тебе одолжил.

Жить с Омельчиным?

— И чем мне расплачиваться за проживание? Я так понимаю, не почкой.

— Ты сама предложила свою натуру. Меня она очень даже устраивает.

Ник серьезен: во взгляде равнодушие, на губах ни намека на улыбку. И до меня окончательно доходит. 

— Да пошел ты! — цежу я, поднимаюсь и гордо ухожу.

Очень гордо. Прямо с наслаждением. 

По пути мой мозг сигналит, что деньги мне по-прежнему нужны, но в принципе соглашается, что не таким путем. Я все-таки фотограф, а не девочка по вызову. И даже бешеная сексуальность Ника Омельчина не способна победить личные принципы.

Нет!

Нет, ну теоретически я могла бы… Но не за деньги, а просто. Потому что игнорировать тот факт, что мой сводный братец — мечта любой женщины от восемнадцати до семидесяти, очень глупо. А еще это бы точно взбесило мать и отчима. Особенно, если потом рассказать им, что они сами виноваты — толкнули меня на скользкую дорожку.

Но о чем я вообще думаю?! Мне еще мое сердце и другие органы дороги. Почка в том числе. Которую наверняка придется продать, если я хочу остаться в Москве!

Черт-черт-черт!

Разворачиваюсь и быстро возвращаюсь. К счастью, Омельчин никуда не ушел, сидит и постукивает пальцами по столешнице. У него красивые пальцы, длинные и с аккуратными короткими ногтями, а «Омега» на запястье сообщает, что он на меня и так потратил много времени.

— Нужно было срочно отойти в дамскую комнату, — озвучиваю я первую пришедшую в голову отмазку, возвращаясь на свой стул. Его скептический взгляд словно говорит, что «Да пошел ты» ничем не напоминает слова «Я ненадолго». — Ладно. Я не стану ни с кем спать за деньги. Дело не в тебе. У меня тоже есть принципы.

Он смотрит на меня невыносимо долго, а потом начинает ржать. Так откровенно, что совершенно не вяжется с его образом, но девицам за соседним столиком, это явно кажется сексуальным. Они чуть ли не выложили себя на него полностью,  чтобы продемонстрировать свои декольте. На столик, в смысле.

Правда, в эту минуту до меня доходит, что он прикалывался, и меня снова подбрасывает вверх.

— Сядь, — говорит Омельчин. Наверное, тем самым тоном, которым командует своими подчиненными. — Если ты действительно хочешь продолжать обучение, переедешь ко мне.

 

Глава 4

Ник

 

Я привык быстро анализировать любую ситуацию и так же быстро принимать решение. Отказываться или соглашаться. Видеть выгоду и подсчитывать риски. Вся моя жизнь построена на законах бизнеса, этому меня научило собственное дело, иначе бы в свой тридцатник я не был тем, кем есть. А в настоящем бизнесе нет месту жалости, семейным узам или бездумной, расточительной благотворительности.

Ситуация с Елизаветой была изначально спорной. Хотя бы потому, что мы даже не родственники: когда новая семья появилась в жизни отца, я уже жил самостоятельно. Да даже если бы и были, я честно признался в своих принципах, которые не собирался нарушать. Наверное, попроси сводная сестренка деньги или дави на жалость, я бы просто встал и ушел. Но она сделала мне деловое предложение. Девчонка попыталась переиграть меня на моем же поле.

Это забавляло и интриговало. Поэтому я остался, дослушал до конца. Но все равно собирался уйти. Потому что одно дело отвезти ее с вещами в аэропорт, другое — носиться с ней в Москве. Я и так уйму времени потратил, перенес пару встреч, и ради чего? Точнее, кого. 

Ради рыжей бестии с взрывным характером.

Когда отец сказал, что боится, что у любимой «Лизоньки» могут возникнуть проблемы, я решил, что он, как всегда, утрирует. Мой папаша помешан на контроле всех и вся, и заботится о родных как умеет. Правда, мнение родных его мало интересует. Так что желание девчонки сбежать из дома отчима я хорошо понимал. 

Но Елизавета, или как она сама себя называет Вета, оказалась вовсе не гадким пухлым утенком, каким я ее запомнил. Она превратилась в тигрицу: яркую, красивую и сексуальную. С таким острым, как у нее, языком, девчонка — сплошная ходячая проблема, так что как скоро она найдет приключения на свою задницу — вопрос времени.

Какое мне до этого дело?

Никакого.

Я ей не брат.

Не опекун.

Никто.

Но когда она ухватила за мою руку, я почему-то не ушел.

Актерскими талантами меня сложно удивить (пытались, и не раз), а вот искренностью — вполне. Вета была искренней. И по-настоящему увлеченной. Последний раз я видел подобный взгляд лишь в зеркале, когда открывал свой первый зал. Тот проект удачным не назовешь, но он помог мне идти дальше. Я вдруг понял, что своим решением либо перекрою девчонке кислород, либо помогу подняться на ступеньку повыше.

Рыжая все еще хмурится, явно обиделась на мой смех. Она вообще забавная, когда злится, поэтому я не мог сдержаться и не подразнить ее, а заодно проучить за такие предложения. Потому что другой на моем месте вряд ли бы отказался, и при мысли об этом становится вообще не до смеха.

— Ты можешь переехать ко мне просто так, — говорю я, чтобы закрыть эту тему.

Для нее. И для себя.

— Просто так?

— Просто. На один месяц.

— На три, — поправляет девчонка. — Курс длится три месяца.

— На полтора максимум, рыжая. Не наглей.

Она вдруг улыбается — солнечно, закусывает губу, а взгляд такой шальной, будто только что выиграла в лотерею. Этого хватает, чтобы вспомнить, как удерживал Вету на лестничной площадке. Как она ерзала и крутила задницей, я тогда отпрянул, чтобы девчонка не почувствовала, что у меня встал. Вот и сейчас меня накрывает — остро, огненно, крышесносно: желание попробовать на вкус ее губы становится настолько непреодолимым, что хочется забыть о том, кем она мне приходится.

Да, заработался ты Ник. Лучше бы затрахался.

— Пойдем, — говорю я, чтобы избавиться от наваждения. — Отвезем твои вещи. Заодно расскажу о правилах в моем доме.

— Какие еще правила? — морщит нос Вета.

— Правило первое, — говорю я, убедившись, что рыжая щелкнула ремнем безопасности, — никого в дом не водить. Железное. Никаких подружек или парней. Сразу отправлю домой.

— Хорошо, — соглашается Вета. — Буду встречаться с ними на стороне.

— Ты точно учиться приехала? — сам не понимаю, с чего это мысль о гипотетическом парне вызывает у меня совсем не гипотетическое желание спустить его с лестницы.

— А что, учеба исключает личную жизнь?

— Правило второе, — продолжаю, — возвращаться до двенадцати.

— До двенадцати?! Я что, Золушка какая-то?

— Самая натуральная, и пока я твой принц, будешь делать то, что скажу я, — до меня доходит, что я только что брякнул, когда пухлые губы растягиваются в улыбке.

— Ты не принц. Следуя логике сказки, ты Фей.

Ага. Нафеячу, отколдую, ткну палкой. К счастью, у меня хватает ума удержать последнее в себе (особенно на тему палки) и ограничиться:

 — Будешь оспаривать мои слова, снижу планку до одиннадцати.

Вета тут же примирительно поднимает ладони.

— Как скажешь, Фей. Что-то еще?

— Правило третье — каждый убирает за собой сам. Я люблю чистоту. 

Правила простые, но я кошусь на девчонку, вдруг возьмет и передумает. Но она только вздергивает подбородок, принимая вызов. Потом вовсе забывает обо всем, когда мы, забрав ее вещи, подъезжаем к Москва-сити. Небоскребы производят впечатление, особенно когда впервые видишь их так близко. Сейчас сводная сестра с детским восторгом рассматривает пытающуюся дотянуться до неба махину. И фойе, и лифт. 

Но при этом старательно пытается скрыть свой восторг.

— Ты не сказал, что живешь на шестидесятом этаже.

— Формально я живу еще и на шестьдесят первом. Боишься высоты, сестренка?

— Нет, — мотает она головой. Просто не думала, что у тебя такая квартира.

— То ли еще будет.

На самом деле, интересно посмотреть, как Вета будет исследовать новое жилье, но отменять ради нее еще одну встречу я не собираюсь. Поэтому вталкиваю ее чемодан в квартиру и хлопаю девушку по плечу.

— Располагайся. И помни о правилах.

— А ты куда?

— Работать. Возьми мои ключи, у меня есть запасные.

— Стоять! — командует сестренка. — На экскурсии не настаиваю, но где я буду спать?

— В бильярдной.

— В бильярдной? — офигевает рыжая.

— Или в гостиной. У меня только два дивана, — отвечаю.

И, пока Вета в ступоре, хлопаю дверью.

Все мысли о рыжей прочь. Встречу с Аленой и Максом пропускать нельзя. Тем более, что от них зависит то, над чем я работаю последние полгода. Фитнес-центр в Индонезии.

Но, как назло, выкинуть сводную сестренку из головы не получается. Мне бы сосредоточиться на разговоре с деловыми партнерами, а я все время мысленно возвращаюсь к Елизавете. Не перегнул ли палку? Девчонка действительно осталась одна в большом городе, пусть даже в обнимку с мечтой. Мигом представляется плачущая в одну из дизайнерский декоративных подушек Вета. С убитым взглядом, дрожащими губами и тяжело вздымающейся грудью.

Ей вообще есть на что есть?

Пишу сообщение:

«Содержимое холодильника полностью в твоем распоряжении».

«Спасибо! Я уже», — получаю в ответ.

Картинка с грустной Ветой рассыпается и сменяется на картинку с восседающей на диване рыжей, уплетающей многоэтажные сэндвичи и разбрасывающей повсюду хлебные крошки.

Идиот! Думал, она гордо будет морить себя голодом? Омельчин, ты же не бездомного котенка подобрал, Вета — самостоятельная девочка, и судя по тому, что ты увидел, абсолютно без комплексов. Она получила, что хотела, твоя забота и сочувствие ей до лампочки. 

Мозгами я это понимаю, но все равно берет злость. 

«Потом расплатишься», — набираю следующее сообщение.

«Жмот!»

Все.

На этот раз я по-настоящему включаюсь в дела и правда забываю обо всем, кроме будущего контракта. Настолько забываю, что возвращаясь к себе, на пару секунду зависаю в дверях, потому что в меня ударяет осознание, что теперь я живу не один. Сильно так прикладывает, будто мешком по голове.

Кухня как комната в моей квартире не предусмотрена, она скорее часть гостиной и расположена аккурат напротив входа. И сейчас за столом на высоком барном стуле, ко мне спиной сидит Елизавета. Волосы собраны в высокий хвост, растянутая, явно домашняя футболка сбилась в сторону, оголив немного загорелое в веснушках плечо и тонкую шею, хлопок стекает по телу, прикрывая ягодицы… И больше ничего! У девчонки красивые бедра, изящные икры и миниатюрные босые ступни. К этим ступням мой взгляд и прилипает. 

Вета меня не слышит и не замечает, потому что ее уши прикрывают массивные наушники, а сама она слишком сосредоточена на фотографии, раскрытой на весь небольшой экран ноутбука. 

Вот это и есть мешок, который по голове. Не ноутбук и наушники, естественно, а сама девушка. Такая мягкая и домашняя — даже не скажешь, что тигренок, который при желании показывает зубы и выпускает когти. Кошечка.

Но какого она в таком виде, будто истосковавшаяся по ласке женушка?

Еще бы рубашку мою надела для полного соответствия!

Я тоже хорош! Завис на пороге собственной квартиры. Она моя проблема, к которой нельзя подойти сзади, провести ладонями по широко разведенным бедрам, скользнуть пальцами под футболку и узнать есть ли на ней нижнее белье. А еще прижаться губами к затылку, провести языком по плечу, почувствовать ее на вкус…

Твою мать!

Чувствую, что кровь прилила к месту ниже пояса, ругаюсь вслух и со всей дури хлопаю дверью. От этого звука даже Вета подпрыгивает, оборачивается, а потом крутанувшись на стуле и стянув наушники, упрекает:

— Ты меня напугал.

На ней шортики, Ник. Такие маленькие, соблазнительные, почти ничего не прикрывающие шортики. А сверху все не так однозначно, потому что бретелек бюстгальтера из-под футболки не видно.

— Привыкай, — отвечаю я, потому что нужно что-то ответить.

Собираюсь пройти мимо. Потому что мне здесь делать нечего, развлекать Вету не входит в мои обязанности. Но девчонка соскальзывает с барного стула и с улыбкой кивает на кухню.

— Я не знала, во сколько ты возвращаешься домой, поэтому уже поужинала. На тебя тоже приготовила. Могу погреть.

Только сейчас обращаю внимание на почти выветрившийся запах тушеного мяса и жареного лука, и стараюсь сразу все прояснить:

— Эй, Лизавета! Мы не семья, я тебя просто приютил.

— Это же обычная благодарность, — поясняет рыжая, и ее улыбка гаснет.

— Лучшей твоей благодарностью будет незаметность.

Вета вспыхивает и почти что не рычит:

— Это, знаешь ли, сложно сделать в квартире без комнат! Я же не невидимка.

О да, это досадное упущение! Особенно, когда ее домашний костюм состоит из того, из чего состоит.

— По крайней мере, не лезь ко мне и веди себя тихо.

Девчонка снова открывает рот, но я не позволяю ей спорить:

— Больше никаких благодарностей.

Она холодно кивает и отворачивается, а я поднимаюсь на второй этаж и разрываюсь между уверенностью, что все сделал правильно и горьким послевкусием, потому что намеренно задел рыжую. Все-таки не в моих правилах хамить женщинам. Как и впускать в свой дом сексуальных кошечек на ПМЖ. В последний раз это не слишком хорошо закончилось.

Но Вета даже не моя пассия, она — сводная сестра.

Поэтому чем меньше мы будем пересекаться, тем лучше. Чем нейтральнее у нас будут отношения, тем круче. 

Дистанция, Ник. Держи дистанцию и не думай про шортики.

 

Глава 5

Вета

 

Теперь я живу в пентхаусе. 

Нет, не так. В ПЕНТХАУСЕ.

У меня даже пункта такого в блокноте желаний нет. Нырнуть с аквалангом и покататься на американских горках есть, а вот пожить месяц в квартире на последнем этаже небоскреба — нет. Да еще в такой роскошной! Я раньше подобные только в фильмах и на фото в Интернете видела: гостиная с высоченными потолками, мягким диваном и креслами, ультрасовременная кухня на первом этаже, спальня, бильярдная, тренажерный зал, гардеробная и ванная — на втором. Все дизайнерское, но жилое. Хотя хозяин квартиры, как и говорил, помешан на чистоте, потому что мне не встретились забытые грязные носки или немытая посуда в раковине. 

Да уж, иногда реальность даже интересней грез. Вчера мне некуда было пойти, а сегодня я уже просыпаюсь на том уровне неба, где живут облака. Поднимаю жалюзи и могу рассмотреть касающийся самого горизонта мегаполис, который в отличие от меня никогда не спит. Стекло, металл, ленты дорог с многочисленным автотранспортом, выглядящими отсюда деталями конструктора «Лего».

Я встаю на самые носочки и потягиваюсь.

Это удивительно.

Это восхитительно.

Это крышесносно!

В общем, в этой бочке чистого янтарного меда просто обязана быть ложка чернющего горького дегтя. И имя дегтю — Ник Омельчин.

Когда Никита предложил мне переехать к нему, мой мыслительный процесс просто дал сбой. Возможно, поэтому я так быстро согласилась. Нет, наверное, дай Омельчин мне пару часов на размышления, ответ остался тем же (все-таки выбирать не приходилось), но возможности узнать это у меня теперь точно нет. Так что с одной стороны на одну большую проблему меньше, а с другой…

Гуляя по квартире Ника я осознала, что дегтя вовсе не одна ложка, и даже не две.

Ну во-первых, в пентхаусе не было разделения на комнаты, единственными отдельными были гардеробная и ванная. То есть они, конечно, делились на зоны, но весьма условно. Например, между тренажерным залом, спальней Омельчина и гостиной только стеклянная перегородка, а вот для того, чтобы попасть в душ, мне нужно пройти либо через эту спальню, либо через гардеробку. Радует, что в квартире два туалета. Видимо, дизайнер всего это трэша в определенный момент вспомнил, что создает жилье для людей, а не для роботов, и воткнул второй санузел на первый этаж. 

Во-вторых, это была квартира для одного. Или же для двоих, спящих в одной кровати. Потому что никаких гостевых комнат здесь не наблюдалось и в помине. Когда Омельчин сказал про бильярдную, я решила, что он так шутит. Я на это очень надеялась! Но во мне все цензурные слова закончились, когда оказалось, что нет, не шутит. Совсем не шутит.

Из хорошего: в бильярдной был достаточно широкий диван, а еще большое панорамное окно, из которого открывался прекрасный вид на Москву. Из не очень хорошего — здесь даже стеклянной перегородки не было, только штора из плотной ткани, отделяющая мое новое жилье от других «комнат». Отчего я на секунду почувствовала себя хомячком, которому выделили место в «живом уголке».

Сжала кулаки, ругнулась нецензурным словом и решила… точно никуда не стану уходить, даже если Омельчин опомнится, передумает или сообщит, что все это шутка. Вот сам напросился! Пусть теперь меня терпит. 

Ха!

Я его не пытала и не заставляла делать такие предложения. Если решил получить развлечение за мой счет, то не на ту напал.

Правила я, конечно, стану соблюдать, но свои тоже придумаю!

С таким настроем я разобрала чемоданище, поживописнее раскидала собственные вещи по бильярдной (пусть хаос, зато он мой), разложила всю косметику и косметические принадлежности в ванной и приготовила себе роскошный обед из запасов Омельчина. Я как раз доедала греческий салат и овощной крем-суп, когда от чумового братца пришла смс. 

В общем, стало капельку стыдно, я решила, что я не зверь и ужин могу приготовить на двоих. Только зря старалась: даже спасибо не сказал, придурок. А вот что сказал, лучше бы не говорил вовсе. Потому что руки зачесались этим ужином в него бросить. И до сих пор чешутся. 

Вот всякий раз, когда думаю, что в Нике есть что-то хорошее, он поворачивается ко мне тем местом, на котором сидит. И ведь вроде помог мне, но… Ладно мне его доброта не сдалась. Хочет, чтобы я была незаметной и ходила по стеночке? Обломится! Хочет, чтобы не лезла с разговорами? Пожалуйста! Тем более, что между нами ничего общего.

На часах уже половина девятого, поэтому я на автопилоте бреду в ванную через гардеробную, чтобы умыться и почистить зубы. Потом нужно будет сообразить завтрак и собраться в Школу. Мысли об учебе заставляют воспрять духом и ускорить шаг. Интересно, что Джордж скажет насчет моих фотографий. Вчера допоздна сидела, чтобы все успеть, но у меня получилось…

Я застываю на пороге, будто врезаясь в одну из стеклянных перегородок, которыми утыкана квартира. И всему виной Ник. В душе! Он стоит ко мне спиной, подставив голову под струи воды и положив ладони на мраморную стену. Вода, судя по всему, достаточно прохладная, потому что прозрачное стекло почти не запотело, и мне видно абсолютно все: сильные плечи, словно литые мышцы спины, перекатывающиеся под загорелой кожей, и упругие ягодицы.

Вот это задница!

Я трясу головой, чтобы развидеть эту сцену, достойную войти в сюжет фильма для взрослых, но Ник не пропадает. Более того, запрокидывает голову, подставляя лицо под личный водопад, а потом вдруг и оборачивается.

За считаные секунды до того, как я успеваю нырнуть обратно в гардеробную!

Сердце колотится, будто собирается выйти из груди и присоединиться к моей эротической фантазии. Вместе с дыханием, которое с какими-то недостонами срывается с губ. Омельчин в душе — это, пожалуй, самое-самое эротичное, что я видела в своей жизни. Несмотря на то, что настоящего секса в моей жизни еще не было, доступ в Интернет у меня был, а там можно увидеть все что угодно. 

Только не Ника Омельчина.

Только не обнаженного Ника Омельчина под струями воды.

Понимаю, что на нервах комкаю футболку, которая служила мне пижамой, и отряхиваю ее. Хорошо хоть в этой неудобной квартире есть другой туалет, и в котором есть раковина. Пусть самая крошечная раковина, что я видела и, чтобы в ней умыться, нужно очень постараться, но мне просто необходимо умыться и немного остыть. Самую малость.

Потому что я возбудилась от одного только обнаженного вида Омельчина.

А кто бы не возбудился? Особенно, когда он такой…

Но оправдание — на троечку.

Долго стараюсь водой смыть и забыть то, что увидела. Жаль, не получается сунуть голову под кран. Во-первых, тогда придется сушить волосы, и я могу опоздать, а во-вторых, сильно сомневаюсь, что поможет.

Вытираю лицо полотенцем (у меня свое, с которым я, собственно, и шла в ванную), поправляю футболку и выхожу. 

Чтобы, не дойдя до лестницы на второй этаж, снова уставиться на обнаженную спину Омельчина!

Ник готовит себе завтрак и из одежды на нем только джинсы. 

Нет, ну он издевается!

— Ты мог бы хотя бы одеваться, раз мы живем вместе, — говорю я, топая наверх.

— Зачем? — со смехом интересуются мне в спину. — Тебе ведь понравился я без одежды.

Я едва не спотыкаюсь о ступеньку.

То есть он меня все-таки заметил?! 

Вот же му… жик.

Ну нет!

Я больше не стану умываться в той мелкой раковине. И убегать больше не стану. Не на ту напал!

Медленно поворачиваюсь и встречаю его взгляд. Спереди Ник Омельчин так же хорош, как и сзади, но я настолько зла, и в моей крови гуляет такое бешеное количество адреналина, что я не собираюсь пасовать или краснеть перед ним.

— Значит, еще одно правило, о котором ты не успел меня предупредить?

— Правило? — переспрашивает мужчина, по-прежнему ухмыляясь.

— Ну да, — киваю. — Что-то вроде по утрам в этом доме нужно ходить голышом. Так я не стану его нарушать.

Я подхватываю края футболки и стягиваю ее. Под ней только нижнее белье: обычное, белое, с простым кружевом. Я не стесняюсь своего тела, на пляже и то обнажаются больше, но под потемневшим взглядом Ника, испытываю смешанные чувства. От офигения от собственной смелости до торжества. Потому что Омельчин сейчас останется без завтрака: он откровенно залипает с зажатой в руке чашкой и рассматривает меня всю.

— Достаточно? — спрашиваю я, успешно пряча улыбку за закушенной нижней губой. — Или нужно идти до конца? Знаешь ли, для меня это все непривычно…

— Нет такого правила! — рычит Ник, и я едва сдерживаю смех.

— У тебя сейчас яйца подгорят.

— Что?

— На сковороде, — киваю за его спину.

Надо видеть его лицо! Будь под рукой камера, я бы это сняла, а потом распечатала и повесила на стену. В гостиной. 

Медленно поднимаюсь по лестнице с наслаждением слушая, как на кухне матерится Омельчин.

 

К моей огромнейшей радости, когда я спускаюсь снова, оказывается Омельчин уже ушел. Поэтому тоже быстро завтракаю сэндвичами с индейкой и сыром и бегу на учебу. Хорошо, что я додумалась в первый же день купить билет на целый месяц и сейчас не ограничена в своих передвижениях. Тем более, что до учебного центра от «Москва-сити» теперь далековато.

Едва успеваю, врываясь в аудиторию в самую последнюю минуту, отчего оказываюсь в центре внимания, потому что Джордж бросает на меня неодобрительный взгляд, а еще — во втором ряду и возле двери, потому что на моем месте возле окна расположилась брюнетка с короткой стрижкой. Но хуже всего, когда ведущий фотограф предлагает начать разбор вчерашней фотосессии с меня.

— А вот и первый претендент! — кивает в мою сторону, прежде чем я успеваю занять свободную подушку.

Это не то, что неожиданно, это, блин, неожиданно так, что от волнения у меня пересыхает в горле и подкашиваются ноги!

— Вперед. Надеюсь, умеешь этим пользоваться лучше, чем будильником.

Только сейчас замечаю проектор, именно через него Джордж собирается рассматривать наши работы на белой стене.

Группа смеется, кто-то хмыкает, и мне хочется показать им непристойный жест. Бесит, когда высмеивают. В детстве я этого хлебнула сполна, из-за лишних килограммов, которые потом сгоняла спортом и правильным питанием. Конечно, худышкой стать не получилось, но то, что смогла, я исправила. Зато на смешки в глаза и за спиной у меня остался условный рефлекс: я расправляю плечи, приподнимаю подбородок и делаю свое дело. То, ради чего я здесь. То есть ради кого — самой себя.

Но, видимо, сегодня не мой день.

Потому что стоит первому портрету благодаря проектору возникнут на стене, как Джордж разносит его в пух и прах. Критикует так, что у меня холодеют пальцы, и вообще в груди холодеет. И каждое обидное слово о банальности, о спешке, о неумении видеть удачный ракурс острым жалом вонзается в мою самооценку все глубже и глубже. Но самое ужасное, что фотограф не позволяет мне показать следующий снимок, который как мне кажется (да, теперь я точно уверена!) значительнее лучше этого.

— Для любителей выспаться объясняю, что нужно было выбрать одно фото, — раздраженно поясняет он, даже не глядя на меня. — Освободи место для следующего.

Я люблю то, что я делаю, но сейчас мне хочется не просто плюхнуться на подушку, а уткнуться в нее лицом. Поэтому игнорирую сочувствующие и злорадные взгляды, кусаю губы и чувствую себя ужасно. Не спасает даже тот факт, что Джордж критикует почти все фото, которые по очереди появляются на стене. Достается всем студентам, кроме, пожалуй, Влада и брюнетки с челкой: они получают отметку «сносно».

— Он не с той ноги что ли встал? — шепотом интересуется Арт.

— Или мы все — отстой, — подавленно отвечает долговязый Коля, сидящий впереди меня.

После просмотра всех работ Джордж толкает речь о том, что все конечно ужасно, но раз мы здесь, значит, готовы совершенствоваться. И раз у нас есть он, значит, некоторые с его помощью достигнут высот.

Дальше фотограф с именем подробнее рассказывает про наши косяки и как их исправить, и уже не хочется удавиться. А после перерыва показывает, как работает он, снимая новую модель, и в конце приглашает попрактиковаться нас. С одной стороны все правильно, он прав, он опытнее, с другой — теперь во мне тонна нерешительности, и делать фотографии под строгим скептическим взглядом Джорджа для меня как ходить по сгнившему веревочному мосту над пропастью. Страшно и кажется, что вот сейчас точно свалишься.

Когда занятия заканчиваются, я с облегчением выдыхаю и подхожу к Владу. Нам не удалось и парой слов перекинуться. Настроение все равно…

— Дерьмо! — читает мои мысли Кристина, стоит Джорджу покинуть аудиторию, а части студентов рассосаться. — Это он называет учебой? Как в унитаз башкой макнул.

Лучше и не скажешь.

— Радуйся, что вообще сказал, что не так, — хмыкает Влад. — А вот как мне его «сносно» расшифровывать?

— Двигайся в том же направлении, — предлагает блондинка и интересуется: — Тебе в ту же сторону?

— Да, сегодня я снова работаю.

Черт, даже Влад работает. Впрочем, я тоже, но у меня есть целый час до своей личной съемки. Вчера удалось договориться с двумя девчонками об уличных фотосессиях. Это, конечно, не свадьба, и деньги по меркам Москвы — смешные, но полтора часа работы, и я смогу перестать объедать Омельчина. По крайне мере, следующие пару дней.

— Привет, Вета, — улыбается парень, замечаю меня. — Ты сегодня приняла весь огонь на себя.

— Угу.

Вспоминаю об утреннем эпизоде, и работать совсем не хочется, что со мной впервые. Я ведь люблю снимать, ловить мгновения, а тут прямо кажется, что я совсем неумеха, и что провинциальный свадебный фотограф — мой потолок. Ничего не имею против свадебных фотографов, но что, если я зря все это затеяла?

Чем выше взберешься, тем больнее падать — любимая мамина поговорка.

— Извини, сегодня не получится где-то посидеть, но может, завтра?

Как там Кристина говорила? Слово на «Д».

— Не страшно, — отвечаю. — У меня тоже съемка.

Девчонки-клиентки оказываются интересными, а я переключаюсь и на отлично выполняю свою работу, но внутри меня будто разрастается черная дыра неуверенности. Кажется, что можно сделать лучше, а ничего толкового не получается.

Ко всему прочему, на мобильном снова пропущенный от мамы, как ни странно, один-единственный, но я понимаю, что этого разговора не избежать. К моему самобичеванию присоединяются муки совести: мама же не в курсе, о чем мы договорились с Ником.

— Я остаюсь в Москве, — говорю, когда родительница поднимает трубку. Хотя сегодняшний день получился донельзя унылым, и лодка моей уверенности дала течь.

— Я знаю, — огорошивает она меня.

— В смысле?

— Никита звонил и все рассказал.

Рассказал?!

Только меня он забыл предупредить! 

— Веточка, ты все сделала правильно, что попросилась к нему, — радостно продолжает мама. Хотя в ее словах я слышу явственное «напросилась». — Конечно, я бы хотела, чтобы ты вернулась домой, но теперь хотя бы буду спокойна, что ты под присмотром.

Мысленно ругаюсь, потому что вслух нельзя. Но нервы у меня не железные.

— Значит, у Кати мне жить нельзя, а с этим язвительным сгустком тестостерона — можно что ли?

— Он — семья, — бьет аргументом в лоб родительница. — Или Никита тебя чем-то обидел?

Обидел-обидел. Обидел, когда в ванне не заперся.

Но лучше голый Омельчин, чем возвращение домой. 

— Все в порядке, мам. Притираемся просто.

Угу, и не только мы с Ником, но и мы с Москвой. Нет, я конечно не верила, что все будет легко и просто, но и не думала, что мои приключения зайдут так далеко. А еще и недели не прошло! И ладно бы дело было только в учебе или в самом факте переезда в новый город. Так в этом уравнении нарисовался еще и сводный брат. 

Омельчин дома, в тренажерке, поднимает штангу. На этот раз не голый, но лучше бы был. На нем свободные спортивные штаны с логотипом Nike и майка, промокшая от пота и не скрывающая того, что я успела сегодня рассмотреть. Впрочем, денек у меня выдался так себе, поэтому обхожу его с другой стороны, чтобы смотреть ему в лицо.

— Какого ты позвонил моей маме? — интересуюсь, сложив руки на груди. — И что ты ей наговорил?

— Сказал то, что должна была сказать ты, — не прерывая своего занятия, отвечает Омельчин. — Что с тобой все в порядке.

— И ни слова про то, что я слезно умоляла тебе взять меня к себе?

— Про это тоже, — ухмыляется Ник, возвращая штангу на место и переходя на другой тренажер. 

У него бугрятся мышцы, по коже струится пот, в воздухе витает запах мускуса, и приходится напоминать себе, что я в общем-то раздражена, и не рассматривать его так пристально.

— Но ты сам предложил! — напоминаю я.

— А ты согласилась.

— Что еще сказал?

— Про твою учебу. Пришлось пообещать за тобой присматривать.

— Как будто тебе есть до меня дело.

— Вообще-то нет. Но обещание есть обещание. Так что не будешь вести себя прилично, отправлю домой.

Он снова издевается!

— Будешь ей обо мне докладывать… Перестану мыть посуду!

Черт, ничего умнее я не придумала. Ну и пофиг!

Разворачиваюсь и ухожу. Не хочу его видеть. Никого не хочу видеть.

— Плохой день, взрослая девочка? — останавливает меня вопрос.

— Не твое дело.

— Ну не мое, так не мое, — отвечает он.

А мне хочется заорать, просто, чтобы выплеснуть из себя злость, отчаянье и разочарование. Хочется с кем-то поговорить, но поговорить я могу только с Омельчиным, который меня сильно бесит. Такая вот дилемма. 

— Что, если я ошиблась? — спрашиваю, обхватив себя руками.

— На тему?

— Ну с выбором своего пути. Что, если я делаю что-то неправильно? Что если все, что я делаю — неправильно?

Ник отрывается от тренажера и наконец-то поворачивается ко мне. Смотрит на меня своими темными глазами, кажется, так глубоко, как только можно.

— Вопрос в другом — хочешь ты это делать или нет. 

— А если не уверена, что хочу?

— Если не уверена, то я прямо сейчас готов отвезти тебя в аэропорт. Только душ приму.

Ну что за козел, а? Почему нельзя вести себя нормально?

— Не надейся, что так быстро от меня избавишься, — цежу я, разворачиваюсь и топаю в свою бильярдную. Тем более, что тут три метра по прямой. Уже оттуда кричу: — Но с душем можешь поторопиться, я хочу принять ванну!

Никуда я не собираюсь уезжать.

Никуда и никогда.

Почему даже у слов «никуда» и «никогда» приставка «ник»?

Р-р-р.

Переодеваюсь в домашнюю одежду и достаю из сумки блокнот желаний. Открываю список и натыкаюсь на желание номер два.

Быть фотографом.

Я хочу стать отличным фотографом, а Омельчин предлагает мне просто отказаться от этой цели? П-ф-ф. Не делать то, что я делаю, то, что давно стало частью моей жизни.

Нет, нет и еще раз нет.

В моих же силах все изменить. Я буду стараться. Стараться, учиться, развивать собственное видение. Сделаю так, чтобы Джордж меня похвалил!

Войду в тройку тех, кто полетит с ним в Нью-Йорк. 

Утру нос всем, кто в меня не верит. 

Маме и отчиму.

И Нику. 

Ему обязательно.

Я буду не я, если не сделаю этого!

Остаток вечера провожу, обрабатывая фото, когда замечаю сколько времени, решаю, что ванна подождет, поэтому наспех принимаю душ и завожу будильник на сорок минут раньше. И утром даже не сталкиваюсь с Омельчиным.

Зато вчера я заполнила половину полки в холодильнике своими продуктами, поэтому готовлю нормальный завтрак, и чувствую себя так, будто отправляюсь не на учебу, а на битву. Что, впрочем, не далеко от истины. Сегодня Джордж снова критикует наши работы. Но я ловлю каждое его слово, пытаясь отодвинуть в сторону обидки и найти в этой критике здравое зерно. Иногда получается, иногда нет, мне вообще кажется, что я худшая среди студентов курса, но я мысленно напоминаю себе о мечте и цели, и забрасываю преподавателя вопросами, некоторые из которых вызывают смешки и покашливания за спиной. 

Плевать. Будете смеяться, когда пролетите мимо Нью-Йорка!

После занятия меня перехватывает Влад. 

— Как насчет кофе? — предлагает парень. Когда он так улыбается, как-то даже настроение становится лучше. 

— Только ты и я? — уточняю.

— И я угощаю.  

Учитывая, что я временно на мели, это будет очень кстати, но заявлять об этом Владу то же самое, что признавать, что я иду с ним ради того, чтобы просто выпить кофе. 

— Выяснила, что случилось с картой? — спрашивает он.

— Чип полетел, — вру я. Мама так и не разблокировала карту, зато я завела свою, на которую будут перечислять деньги за мои первые фотосессии в Москве.

— Надеюсь, все в порядке?

— Да, все нормально, исправят, — машу рукой и перевожу тему: — Каково это — чувствовать себя лучшим студентом?

Сегодня Влад получил еще одно «сносно».

— Не напоминай! Джордж даже не объяснил, чем ему понравились фотографии. Хотя, я не уверен, что она ему понравилась, скорее он не нашел, к чему придраться. Дважды.

— Не напоминай, — я закатываю глаза.

Мы смеемся, и уже не хочется убиться от чувства собственной бездарности. Потому что на улице ярко светит солнце, рядом интересный парень, а в чашке вкусный кофе.

Оказывается, что у нас с Владом много общего. Нам нравится атмосферные фильмы, в которых красивая картинка и сюжеты-загадки. Мы оба обожаем броколли и оливки, но люто ненавидим овсянку. Его родители тоже были против того, чтобы их сын становился татуировщиком, но со временем смирились, особенно когда его салон начал приносить прибыль. Он переехал из маленького городка в Подмосковье, и у него есть мечта открыть собственную школу, но до этого еще далеко. А вот девушки у Влада нет, потому что он хочет встретить «ту самую», а пока слишком увлечен работой. 

— У меня тоже нет парня, — признаюсь я.

— Я догадался.

— Это еще почему? — надуваю щеки, делая вид, что обижаюсь.

— Потому что я бы такую девушку одну в Москву не отпустил, — совершенно серьезно заявляет он. — Вообще бы никуда от себя не отпустил.

— Какую такую?

— Яркую.

Так меня еще никто не называл.

— Необычный комплимент.

— Как есть.

Мы встречаемся взглядами, и у меня учащается пульс. Нельзя сказать, что я не бывала на свиданиях, бывала, даже месяц встречалась с одноклассником. Но черт, я не помню, чтобы я с кем-то чувствовала себя настолько естественно, не притворялась кем-то другим. Удивительное чувство.

— Ты тоже яркий, — указываю на его предплечья, где линии татуировок сплетаются в невероятнейший рисунок.

— А еще я хорошо целуюсь. 

— И шустрый, — смеюсь я.

— Могу показать, — заявляет он.

— Как целуешься?

— И это тоже, — ухмыляется парень. — Но вообще-то я про татуировки. Можешь, в любое время прийти в мой салон и посмотреть работы. А может, захочешь набить что-то себе? Например, сюда.

Он едва касается моего плеча, и по коже бежит тепло. 

— Нет, — мотаю я головой. — Тату — точно не для меня.

— Уверена? А то я уже второй час думаю, что ты не можешь отвести взгляд из-за моей неотразимости, и тут вдруг выясняется, что ты просто рассматриваешь мои татуировки. Поверь, это меня убивает. 

— Надо подумать.

— Подумать?

— Ну да. Разобраться, мне больше нравишься ты или все-таки твои татуировки.

В общем, когда наступает время убегать, убегать мне совершенно не хочется. Влад берет с меня обещание заглянуть к нему в салон (оказывается, что тот находится не так далеко от квартиры Ника), и я соглашаюсь. Не ради татуировок, конечно. Хотя ощущение, что этот парень уговорит кого угодно и на что угодно. Потому что, когда речь заходит о его работе, у него просто горят глаза. Надеюсь, что у меня так же.

Потому что я собираюсь исполнить свое желание номер два.

А рядом с Владом понимаю, что, вполне вероятно, у меня получится исполнить еще и желание номер три.

 

Глава 6

Ник

 

Вроде Вета только въехала в мою квартиру, а где-то в глубине души мне хочется, чтобы она сдалась и уехала обратно. Хотя если быть до конца честным с собой, меня раздражает не присутствие рыжей, а собственная реакция на нее, которая очень и очень однозначна.

Особенно после выходки с раздеванием.

Если раньше я хотел рассмотреть, что у нее под одеждой, то теперь стараюсь это забыть. Забыть светлую, почти нетронутую загаром кожу, узкую талию и изящные бедра, и грудь: полную, округлую, едва прикрытую тонкой полупрозрачной тканью, не скрывающую напряженные соски. Вероятнее всего девушка зацепила их, когда резко стащила футболку, либо они сморщились от прохлады, но от этого зрелища я сам чуть не пролил кофе на джинсы. Животный инстинкт во мне требовал сгрести Вету в охапку, взвалить на плечо и отнести добычу в спальню. Или же догнать и трахнуть ее прямо на лестнице. Особенно, когда девчонка развернулась и начала медленно подниматься по ней, сверкая идеальными ягодицами.

Тогда я кофе все-таки пролил, не факт, что не специально, потому что мне нужно было переключиться на что-либо, кроме рыжей, щеголяющей по моей квартире практически в чем мать родила (у меня богатая фантазия, поэтому сознание умудрилось дорисовать все остальное) и явно нарывающейся на хорошую трепку. Или на хороший секс. Просто отличный секс.

На лестнице.

В спальне.

На кровати.

И не только.

Чтоб его!

Даже обычная интенсивная тренировка в зале не сработала. Мозги прочистились, но ровно до того момента, когда явилась рыжая с претензиями. Стоило ей появиться, как кровь снова прилила ниже пояса, и я осознал, что с этим нужно что-то делать. С тем, что мне до одури хочется завалить Вету на первую попавшуюся поверхность и заставить кричать от наслаждения.

Интересно, какими были бы ее стоны?

Дерьмо!

Останавливало меня только то, что после этого мне с ней придется еще жить. Потому что аргумент, что она вроде как моя сводная сестра — воспринимался мной уже совсем не аргументом. Туда же про десять лет разницы, что она мелкая и наивная, и я вроде как должен защищать ее от всяких мудаков, а не совращать. Хотя, судя по тому, как расковано ведет себя девчонка, с последним я уже опоздал. Потому что с таким характером и телом, с такой бешеной сексуальностью, уверен, Вета могла совратить и соблазнить кого угодно.

И если сначала я считал, что заработался и просто хочу секса, поэтому у меня стоит на рыжую вуайеристку, то совсем скоро понял, что ошибся. Потому что выезжая из офиса в пятницу, пролистал в списке контактов до имени Вики и слегка подвис. 

С Викой у нас секс по дружбе, если таковыми можно назвать встречи без каких-либо обязательств и ради постели. Мы оба знаем правила и играем по ним. 

— Тебе просто нужно потрахаться, Ник! — говорю себе я. — И тебя точно отпустит.

Но почему-то при воспоминаниях о стройной ухоженной брюнетке ничего не чувствую. Зато стоит представить рыжую в одних трусиках, ее нахальную улыбку, пухлые губы, как член в штанах встает колом.

Меня накрывает осознанием, что мне не нужен секс.

Мне нужен секс с Ветой.

Я понимаю, что попал. 

Нет, не так… Я крупно попал!

Потому что трогать Вету — идти против собственных правил. Но если не поддаваться этому наваждению, то единственное, что мне грозит в ближайшие пару месяцев — свидание с рукой. Потому что давно уже знаю, когда хочешь одну конкретную женщину, любая другая не может утолить этот голод. Но если Вета все время будет маячить перед глазами, и в фантазиях, и наяву, то я сам себе не завидую.

Откладываю звонок Вике и вот в таком дерьмовом настроение возвращаюсь домой.

И первое, что я отмечаю: Веты на ее излюбленном стуле на кухне нет. Пораньше легла спать или после нашей вчерашней беседы решила со мной не встречаться?

Поднимаясь на второй этаж, бросаю взгляд в раздвинутые шторы бильярдной. Эту штору предложила сделать дизайнер, чтобы разграничить комнаты, я же никогда ей не пользовался, а вот Вета закрывала ее наглухо. Поэтому я не сразу понимаю, что не просто так не увидел на входе белых женских кроссовок, диван, на котором должна спать рыжая, пуст. 

На всякий случай прогуливаюсь в сторону ванной и даже заглядываю в гардеробную.

Но Веты нет.

Ее нигде нет.

Часы в гостиной показывают пять минут первого, и во мне просыпается небывалая кровожадность. Потому что кое-кто рыжий (и явно бесстыжий) умудряется нарушать правила в первую неделю своего проживания в моей квартире.

Поэтому вместо того, чтобы отправиться в душ и спать, опускаюсь на диван и предвкушаю появление Веты. Она не заставляет себя долго ждать и совсем скоро осторожно шуршит сначала ключами, просачивается в дом, а затем возится с обувью. Конечно, если бы я давно спал, то вряд ли бы ее услышал, но так девчонка создает слишком много шума. Особенно, в полумраке холла и гостиной: я оставил лишь настенное бра, рассеивающее приглушенный свет, плюс свет от других высоток.

— Ты знаешь, сколько времени? — спрашиваю, когда рыжая начинает красться по лестнице и с наслаждением наблюдаю за тем, как она подпрыгивает на месте и хватается за перила.

Звучно хлопаю в ладоши, включая верхний свет, и преступница предстает передо мной во всей красе. А посмотреть действительно есть на что.

Сегодня Вета изменила своей страсти к джинсам, на ней светлое платье в горошек с не самым скромным вырезом. Выпрямленные кудряшки, подведенные стрелками глаза, сияющие лихорадочным блеском. Но главная улика преступления красным алеет на ее лице. Губы девчонки горят так, будто совсем недавно их терзали самым откровенным поцелуем.

Она бросает взгляд за мою спину, на большой дизайнерский циферблат на стене, и выдает:

— У тебя спешат часы.

— На пятнадцать минут?

— На десять. Я уже несколько минут, как дома…

— То есть если я сейчас проверю твой мобильный, то узнаю, что ты говоришь правду?

Ее взгляд вонзается куда-то в пол, выдавая ложь. Правда, она тут же его поднимает и с вызовом смотрит мне в глаза. 

Ох, не зли меня еще больше, крошка! Я не железный. Я злой и возбужденный мужик, и терпения во мне на грамм. 

— Мы немного не рассчитали время. Еще лето и погода сегодня классная.

— Мы? — переспрашиваю я.

— Я и мой друг.

Друг, говоришь? Быстро же ты заводишь… друзей. Хотя мне ли не знать, как ты можешь завести.

— Значит, это он пытался отгрызть от тебя кусок?

— Что? — моргает девчонка.

— Твой рот, — подсказываю я, и она прижимает пальцы к губам.

В тишине гостиной невозможно не услышать ее тихий вздох, и он ударяет по моим и без того натянутым нервам. Я понимаю, что если сейчас не подойду к ней ближе, не прикоснусь, то просто взорвусь, сгорю на месте. Но если прикоснусь, то мне может окончательно сорвать крышу.

Поэтому я поднимаюсь и иду на кухню. Беру бокал и наполняю его кубиками льда из холодильника, а после направляюсь к девчонке.

Вета топчется на лестнице. Хорошая девочка. Понимает, что разговор не закончен. И плевать, что в ее взгляде плещется раздражение вперемежку с любопытством и желанием удрать от меня подальше.

Я подхожу к ней и протягиваю бокал. 

— Зачем это?

— Чтобы завтра тебя не мучали следы «дружбы».

Идеально было бы достать льдинку и провести по пухлым губам, чтобы услышать стон. Но мне оказывается достаточно и того, что она без новой подсказки прислоняется к стеклу покрасневшей припухшей кожей и счастливо жмурится, будто только что испытала самое яркое наслаждение в своей жизни.

Отчего я снова зверею и возвращаюсь к нашему разговору:

— Твоему… другу стоит думать о том, что девушек не жрут, а тебе — тщательнее выбирать друзей.

Глаза Веты тут же широко распахиваются, и меня окатывает яростной волной. Тигренок злится. Настолько сильно, что готов рычать. 

— Я сама в состоянии разобраться, с кем дружить. И целоваться тоже!

— Не уверен.

— Мне плевать, в чем ты там уверен, а в чем нет, — распаляется рыжая, сует бокал обратно мне в руки и цедит: — Спасибо.

И разворачивается, чтобы уйти. Даже взлетает на несколько ступенек.

— Стоять, — командую я. — Мы еще не обсудили правила, которые ты нарушила.

— Правила? — ахает Вета, но все-таки топает вниз, возмущенно раздувая ноздри. — Я всего лишь опоздала на пару минут. Это не смертельно.

— С этого все начинается. Сначала ты нарушаешь правило один раз, потом считаешь, что можно его не соблюдать вовсе. Сначала возвращаешься попозже, потом притаскиваешь своего друга в мой дом.

Стоит представить, что ее лапает какой-то сопляк, как мне хочется убивать. Медленно и со вкусом. 

— И что теперь? — интересуется Вета. — Выгонишь меня в ночь?

А ты так уверена, детка, что я этого не сделаю? Прямо хочется доказать ей обратное, но еще больше хочется преподать рыжей урок.

— Нет, Елизавета, — качаю головой. — Но считай, что у тебя желтая карточка. Теперь будешь возвращаться домой до девяти. Иначе узнаешь, насколько я могу быть злым. 

— Девять? Но во столько даже дети спать не ложатся!

— Будешь вести себя хорошо, и я позволю возвращаться в десять, — обещаю я, с наслаждением отмечая, как яростно сверкают глаза Веты. Так и вижу, что тигренок хочет укусить побольнее и при этом чувствует, что вот прямо сейчас со мной шутить не стоит.

— Ты мне не брат!

— Точно. И я пустил тебя в свою квартиру по доброте душевной.

— Ты невозможный! — выкрикивает девушка и на этот раз убегает по лестнице, перепрыгивая через ступеньку.

— Какой есть, — отвечаю я.

Вета наглухо задвигает штору бильярдной, но уже через секунду показывается снова, чтобы маленьким ураганом пронестись через мою спальню и тренажерный зал в ванную: стеклянные перегородки не помеха, чтобы рассмотреть девчонку. 

Стоит представить рыжую полностью обнаженной, с капельками воды на ее светлой коже, как я понимаю, что роль феи-крестной мне приелась раньше, чем я вошел во вкус. Потому что еще час назад я решил ее не трогать, даже если она станет голой бегать по квартире, а теперь хочу отправиться за ней следом и присоединиться.

Возвращаю стакан на кухню, добавляю воды и делаю глоток. Губы обжигает, особенно их обжигает при мысли, что не так давно стекла касались ее. Кому там нужен был лед? Мне он сейчас точно придется кстати. Не стакан, а целое ведро. Потому что ее припухшие губы не дают мне покоя. Смешно, но скорее всего это сделал какой-то пацан, который не умеет толком обращаться с женщиной.

Вета проносится обратно, на этот раз в светлой пижаме, которая прикрывает не больше ее домашней одежды. Она и сама домашняя, и от этого мой контроль трескается как замерзшая река по весне.

Пару минут я втыкаю на бар, стараясь справиться с охватившими меня чувствами, потом с грохотом возвращаю стакан на стойку. Нерастаявшие кубики ударяются о грани с мягким «дзынь».

Хер с ними, с этим «я не должен, потому что она моя сводная сестра»! Если девчонка хочет секса, она его получит.

Я хочу ее.

И точка.

Поднимаюсь наверх, раздвигаю шторы бильярдной и обхожу стол. 

Вета спит, свернувшись клубком на широком диване. Сейчас от этой уютной картины у меня просто зубы сводит. Ладно, не зубы, кое-что пониже, но не будить же ее, на хрен.

Поэтому мысленно от души выругавшись, разворачиваюсь и иду в душ.

Да, душ сейчас точно будет очень кстати, а наш разговор мы продолжим утром.

 

Глава 7

Вета

 

Если кто-то и мог испортить самый чудесный день, то это Омельчин!

А ведь все действительно было прекрасно. Для начала я наконец-то получила свое «сносно» от Джорджа и, казалось, воспарила от счастья к облакам. Потом нас в честь пятницы отпустили пораньше, а Влад перехватил меня и взял с меня обещание приехать сегодня вечером, после его смены, в тату-мастерскую.

Я с радостью согласилась, тем более что сегодня заказных съемок не предвиделось (пятница же, все гуляют), и я успела забежать домой, накраситься. Выбрала одно из двух платьев из собственного гардероба. Нет, на самом деле у меня их было гораздо больше, но с собой в Москву я взяла только самые необходимые вещи.

После экскурсии по салону, которую мне устроил Влад, мы отправились в парк Горького, где гуляли, болтали и смеялись. Не помню, когда в последний раз так много смеялась: он рассказывал забавные истории так заразительно, что остаться равнодушной не удалось бы даже тому, у кого чувство юмора напрочь отсутствует.

Почему в эту минуту мне в голову пришел Омельчин?  

— У меня уже губы от смеха болят, — призналась я, чтобы избавиться от физиономии сводного братца перед глазами.

— Значит, нужно их размять, — сказал Влад, обхватив ладонями мое лицо и поглаживая скулы большими пальцами.

— Поцелуями? — подсказала я. В шутку, но наши взгляды встретились, и парень перестал улыбаться, потянулся ко мне.

Не сказать, что у меня большой опыт в поцелуях, в общем, он практически такой же, как и весь мой остальной сексуальный опыт, но Влад целовался классно. Без слюней и без попыток затолкать язык поглубже. Разве что любил прикусывать губы, что только добавляло остроты ощущений, и отчего по моей коже туда-сюда маршировали мурашки, а в груди и внизу живота растекалось приятное тепло.

Он целовался лучше, чем все, с кем я целовалась раньше, и мы настолько увлеклись, что совершенно забыли про время. Поэтому домой я неслась на всех парах. Но, наверное, можно было задержаться на пару часов. Тогда бы Нику надоело меня ждать, и он бы свалил спать.

«Не свалил бы», — подсказала интуиция. Ну уж точно это был не здравый смысл, потому что Омельчин вел себя как отчим: деспотично и вообще так, что хотелось постучать по темноволосой голове чем-то тяжелым. Например, кием, висящем на стене в моей «комнате».

А эта его желтая карточка?! И то, что сказал возвращаться домой к девяти!

Козел.

Какой же он козел!

И даже холодненький стакан со льдом его не спасает. Вот стоит Нику сделать что-то хорошее, как он тут же перечеркивает это что-то хорошее своим отвратным поведением.

Злость на Омельчина была такой сильной, что я полночи возилась на диване, ворочаясь с боку на бок, и не способная успокоиться и заснуть (правда, когда он сунулся ко мне сразу после разговора, я притворилась спящей, чтобы больше не лицерзеть его рожу). Думала-думала-думала, даже эйфория от поцелуя испарилась под действием обиды и досады. Стоило вспомнить о Владе, как тут же прилетало воспоминание об этом клятом стакане, насмешливо вздернутой темной брови и словах про то, что «девушек не жрут».

Можно подумать, он сам никогда своих девиц не кусал!

При мысли об этом мне снова захотелось треснуть его кием.

Какого он взъелся на меня из-за этих десяти минут? Ерунда же какая-то! Я, блин, совершеннолетняя, и могу возвращаться домой хоть под утро.

Стоило сразу этот момент прояснить. Окончательно и бесповоротно!

К завтраку я выползаю с самым боевым и решительным настроем. Доказать и показать всем, а особенно одному непробиваемому тирану, что я взрослая и самостоятельная.

Ник обнаруживается на кухне за приготовлением завтрака. Прямо сейчас он режет овощи и бросает их в блендер. Видимо, у него сегодня тоже выходной.

— Доброе утро, Елизавета, — с широкой улыбкой желает он мне.

Насмехается.

Вот, сто процентов — насмехается!

Потому что мое утро совсем не доброе, даже зеркало, мимо которого я прохожу, говорит об этом. Судя по довольной роже Омельчина, у него все наоборот. Сделал гадость — на сердце радость.

Еще он снова в одних джинсах, и я не уверена, что злит меня больше: его лицо или то, что ниже. Поэтому я ворчу в ответ что-то неопределенное, взгромождаюсь на стул и подбираю слова, чтобы начать разговор спокойно, а не как вчера — наорать на него. Потому что ничем хорошим это не закончится. Можно, конечно, психануть и гордо свалить из пентхауса, но я уже раз свалила из Катькиной квартиры и… оказалась здесь. Если неделю назад я еще готова была сдаться и уехать домой, то точно не сейчас. 

После «сносно» от Джорджа. 

После того, как нашла работу. Мой Инстаграм прекрасно работал как портфолио и приводил новых клиентов. Благодаря ему вся неделя была расписана.

После поцелуев Влада.

— Как губы? — интересуется «заботливый братик».

Я и не заметила, что коснулась рта. Губы действительно до сих пор горят так, будто я не парня целовала, а кипящий чайник, но все это не критично. Я бы все равно не отказалась ни от одного мгновения вчерашнего вечера, поэтому улыбаюсь и нарочито беззаботно отвечаю:

— Пойдет. Иногда за удовольствие приходится платить.

Ник с такой силой ударяет по кнопке блендера, что мне кажется, что кухонный аппарат просто не выдержит и развалится, расплескав содержимое по всей кухне. Но нет, он просто с шумом крошит овощи и зелень, превращая их в зеленый смузи. Блендер, в смысле, а вот о взгляд Омельчина можно порезаться не хуже, чем об острые ножи измельчителя.

Но ни этот взгляд, ни его вид, ни шум блендера не способен поколебать мою решимость. Правда, стоит мне открыть рот, как он спрашивает:

— Завтрак?

Я, наверное, жду новой донельзя язвительной фразочки, поэтому его предложение сбивает меня с злой и серьезной мысли.

— Омлет? Каша? Смузи?

— А как же «лучшая благодарность — твоя незаметность»? — припоминаю его слова.

— После того, как ты словно слоник топала сегодня ночью? Для тебя это — миссия невыполнима, поэтому я решил пересмотреть условия.

Слоник?! Еще бы бегемотом обозвал, вообще бы круто было. 

Плевать, что он там решил пересматривать, потому что я с шумом отодвигаю стул и иду к себе. 

— Эй, Вета!

Реально хочу уйти, но обида разъедает изнутри. Достал!

— Если ты такой весь распрекрасный и живешь в качалке, это не дает тебе права критиковать мою внешность, — рычу я. — Я не слон!

— Ты тигрица.

— Что?

— Тигрица. Такая же рыжая, в веснушках, а еще гордая и умеешь рычать. Вот как сейчас. 

Еще секунду назад готовая драться до последнего, я зависаю и чувствую себя крайне глупо.

— Ты назвал меня слоном, — напоминаю я, складываю руки на груди. 

— Нет, я сказал, что ты топала, как слоник. Маленький такой, но было слышно. 

— Чтобы ты знал, слоны ходят бесшумно.

— Так чего обиделась?

Нет, ну он точно невозможный! Хотя ситуация реально тупая. Потому что Ника вроде как мои детские комплексы не касаются. И я ведь считала, что давно с ними справилась. Мне хочется обидеться, но уже не получается. Особенно после слов про тигрицу. Вроде снова назвал животным, но… Как-то по-другому. Тигры вообще красивые.

Тогда в чем подвох?

— Завтрак, — напоминает Омельчин. — Решай, пока я добрый.

— Омлет, — выбираю, топая обратно.

— Хорошо.

— А еще кофе, — добавляю, — и серьезный разговор.

— Насколько серьезный? — интересуется Ник, разливая смузи по бокалам и подвигая один ко мне, а сам приступает к приготовлению яичницы. У него это получается ловко, будто у заправского шефа. 

Впервые пробую овощной смузи: напоминает нечто среднее между густым супом и хорошо перемолотым салатом. Но ничего так, есть можно.

— О моем вчерашнем возвращении домой.

— Хочешь извиниться за опоздание? — спрашивает он, орудуя венчиком. 

— Нет! — возмущаюсь я, опуская бокал на стол с таким звучным «дзынь», что тут же опасаюсь за их сохранность. И стола, и бокала, и смузи в последнем. — Хочу сказать, что ты не прав!

Он вскидывает брови вверх, но от своего занятия не отрывается.

— Если хочешь, говори. Я тебя слушаю.

Это сарказм или показалось? В всяком случае, приободренная таким началом, вспоминаю все собственные доводы, которые придумала ночью:

— Я целиком и полностью согласна с правилом насчет уборки и мытья посуды, и с тем, чтобы не приглашать никого в гости. Потому что это твоя квартира, и это напрямую касается тебя и твоего комфорта. Но я совершенно против правила, где должна возвращаться к какому-то определенному времени. Потому что это уже касается меня и только меня. Моей личной жизни, которая тебя не касается.

Выдыхаю, как после выныривания из-под воды. Я все сказала, и это было не так уж сложно.

— Почему не касается? — интересуется Ник. — Ты со мной живешь.

— Не с тобой, а в твоей квартире, — поправляю я.

— Все и всё в моей квартире меня касается. И я за тебя в ответе.

— Угу. Слоник, которого ты приручил. Омельчин, ты сам себя слышишь? П-ф-ф.

Ник оставляет миску со смесью в сторону, его взгляд тяжелеет.

— Елизавета, ты не забыла, о чем говорила мне? Про учебу и большую мечту. Прошла всего неделя, а ты снимаешь парней, и мы сейчас не про фотографии.

— Нет, не забыла, — заявляю я, хотя моя выдержка вот-вот лопнет.

Становится совестно. Всего на мгновение. Потому что мне действительно стоит думать исключительно об учебе. Но я же не виновата, что встретила Влада именно сейчас, не через полгода, а в день своего прилета в Москву.

— Я учусь, — продолжаю, — а еще работаю, знаешь ли. Снимаю парней и девушек, но не в том смысле. На что я, по-твоему, всю неделю покупаю продукты? Но мы уже однажды выяснили, что ты мне не отчим, и не брат, чтобы интересоваться моей личной жизнью.

— Значит, личная жизнь? — уточняет Ник.

— Да, — киваю я. — Поэтому я хочу, чтобы ты отменил дурацкое правило про девять часов!

Он как ни в чем не бывало достает сковороду из кухонного ящика, ставит ее на большой огонь и выливает на нее смесь для омлета.

— Мне нужен достаточно веский аргумент, чтобы его отменить.

Что?! 

— Аргумент?

— Да. Если ты будешь возвращаться поздно, то не сможешь хорошо учиться. Поэтому либо бросишь учебу, либо тебя выгонят из группы. И прощай мечта.

Внутри меня неприятно холодеет, потому что братец озвучивает мой самый-самый страх. Но я тут же отгоняю подобные мысли прочь. Нельзя же все время бояться: так ничего и не сделаешь. Поэтому меня все больше бесит этот разговор и непробиваемость Омельчина. Тем более что пока я злюсь, он как ни в чем ни бывало обжаривает омлет с двух сторон.

Аромат такой, что даже гордость не позволяет отказаться. Так что я подтягиваю к себе одну из тарелок, которые он ставит на стол.

Первый кусочек омлета тает во рту, и я довольно жмурюсь.

— Вкусно? — спрашивает Омельчин. 

— Очень. Где ты научился так готовить?

— Когда живешь один, приходится полагаться на себя.

Мы молча жуем какой-то время, и я с тоской понимаю, что когда-то мечтала именно о таких домашних завтраках. Но то время было и прошло.

Поэтому я встречаю внимательный взгляд Ника и возвращаюсь к нашему серьезному разговору:

— Я не собираюсь приходить поздно или пренебрегать учебой, но я и не хочу вести жизнь затворницы в свои лучшие годы.

— Лучшие годы?

— Да, — продолжаю. — Только не говори, что ты не занимался сексом в девятнадцать?

Омельчин на монаха не тянул. Ни когда я увидела его впервые, ни сейчас — тем более. Так что ни за что в это не поверю, сколько бы он мне тут не втирал про важность обучения!

Но я все-таки в глубине души рассчитывала его поразить своей раскованностью. Ну, вдруг он там омлетом подавится. А нет, только хитро прищуривается, вилку в сторону откладывает и делает глоток из своего бокала.

— Занимался, взрослая девочка. Кто же им не занимается?

Кто-то может им и занимается, я — пока нет.

— Только ты уверена, что твой выбор — правильный?

Омельчин непробиваемый, а вот я едва не давлюсь смузи. Захожусь в кашле, и Ник тянется через стол и стучит ладонью по моей спине.

— Уверена, — отвечаю сквозь выступившие на глаза слезы. — Только ты уверен, что мы о том говорим?

— Почему же не о том? Об аргументе. 

— Нет, — возражаю я. — О моей личной жизни, которая не просто так называется личной. Еще скажи, что ты должен одобрить Влада!

Теперь прищур Ника становится хищным. Он весь словно подбирается, как перед броском. А еще меня тигрицей назвал!

— Значит, Владик, — говорит он так, будто имя парня — страшное ругательство. —  Я запомню. Кто он вообще такой?

— Мы вместе учимся.

— Студент?

Почему я не могу встречаться со студентом, тем более с таким крутым парнем, как Влад? С какой радости я вообще должна отчитываться, кто он такой?!

— У него свой бизнес, — замечаю ехидно.

— И какой же?

— Тату-мастеркая.

— Даже так, — хмыкает Ник, но мне мало верится, что ему действительно интересно слушать о Владе. — Возвращаясь к твоему вопросу… Как ты правильно сказала, тебе девятнадцать, думаю, любитель кусаться — не тот вариант, ради которого стоит не спать ночами.

Да как он… Как он смеет мне что-то указывать? Целоваться или кусаться!

Можно сказать, что это я люблю кусаться. Пора закрыть этот разговор, но во мне вдруг вспыхивает обида. Он считает, что я не разбираюсь в парнях?! Я в них разбираюсь!

— Влад целуется лучше, чем кто-либо, — с небрежной улыбкой сообщаю я Омельчину и складываю руки на груди. — Это сойдет за аргумент?

Я надеюсь, что он наконец-то отстанет, и внутри ликую, когда Ник поднимается. Но вместо того, чтобы уйти… мыть посуду, например, сводный брат огибает угол стола и оказывается еще ближе ко мне.

— Что-то я теперь сильно сомневаюсь, что ты многих целовала, тигрица. 

— Я достаточно целовалась, чтобы увидеть разницу, — заявляю я, и мысленно ругаюсь на свой дрогнувший голос. Хотя как тут не дрогнуть, когда в полуметре стоит наполовину голый Омельчин.

Уже не в полуметре! Между нами оказываются считанные сантиметры, прежде чем я прихожу в себя и упираюсь ладонями в его грудь и сдавленно интересуюсь:

— Что ты делаешь?

— Исправляю твою статистику поцелуев.

Кожа под пальцами такая огненная, что я едва не отдергиваю руки, чтобы не обжечься. Но тогда между мной и Омельчиным не останется даже крохотного расстояния.

— Ты — что?!

— Расслабься, взрослая девочка, — интимным шепотом приказывает он.

Пытаюсь отодвинуть его от себя или хотя бы отодвинуться самой, но Ник будто читает мои мысли и кладет ладони на столешницу, по обе стороны, поймав меня в своеобразную ловушку. Единственный путь — вниз, но это даже выглядеть будет  неприлично.

— Эй, это неправильно, — напоминаю я.

— Разве?

— Я ничего такого не хотела!

— Да ну?

Ладно, хотела! Но ни за что в этом не признаюсь. Раньше я много чего хотела. Когда-то давно я мечтала о поцелуе с Ником, но сейчас до меня окончательно доходит мысль, что он ДЕЙСТВИТЕЛЬНО собирается меня поцеловать.

Свежий аромат лосьона после бритья, запах кожи, запах мужчины. Жар его тела. Взгляд глаза в глаза. Вблизи они у него не такие темные, а со светлым ободком радужки ближе к центру. Все это заставляет мое сердце качать кровь по венам с утроенной силой. Он ко мне не прикоснулся, а у меня уже голова кружится.

— Что ты теряешь, Вета? — насмешливо интересуется этот засранец. — Если мой поцелуй окажется хуже, сможешь возвращаться домой, когда захочешь.

Он смеется.

Пока я тут в глубоком ауте, он надо мной смеется!

Омельчин настолько уверен в своей неотразимости, что рассчитывает выиграть наш спор? А еще в очередной раз доказать, что я маленькая глупая девочка.

Это приводит в чувство, отрезвляет, и мой ступор окончательно машет ручкой. Ну мечтала я об этом поцелуе, угу, но где-то там в мечтах все и закончилось, а в реальности все может оказаться совершенно другим. Слюнявым, пресным и без бабочек в животе.

Поэтому я принимаю вызов в потемневших глазах, притягиваю его к себе и целую первая. Ударяюсь губами о губы, прижимаюсь сильно-сильно к твердому рту. Вот, как тебе такое?! 

Мне нужно всего лишь продержаться несколько секунд, потом сказать, что Ник целуется ужасно, и клятое золушкино правило останется в прошлом! Смогу возвращаться домой, когда захочу, и встречаться, с кем угодно.

Я смогу, я все смогу.

И у меня правда получается, потому что мужчина даже не пытается ответить на поцелуй, приоткрыть рот или перехватить инициативу. Вместо того, чтобы отодвинуться, я зарываюсь пальцами в его волосы на затылке и провожу языком по сомкнутым губам, сухим, слегка обветренным, но безрезультатно. Не то чтобы я хотела поразить его опытом, но по-моему мнению, в этом действии должны участвовать оба. А тут выходит слишком легкая победа с каплей разочарования.

— Не хочу снова обижать твою гордость, Омельчин, — говорю я, распахнув глаза и встречаясь с ним взглядом, — но это самый странный поцелуй, который у меня когда-либо был.

Брови Ника приподнимаются.

— Это был поцелуй, взрослая девочка? 

— А что это по-твоему было? — раздражаюсь я. 

— Больше напомнило нападение, — пожимает он плечами. — В конце что-то начало получаться, но ты как-то быстро сдалась. Я не удивлен, что вы с Владиком, как любители кусаться, нашли друг друга.

Кажется, я багровею до кончиков волос, а они у меня и так красные. От злости багровею. На него и на себя. Потому что повелась на провокацию, целью которой было показать, насколько я для него… никакая! 

— Если бы ты не изображал истукана, — рычу я в новой попытке оттолкнуть этого изображающего холодильник гада, — то может быть что-то и почувствовал бы! А теперь пропусти меня.

Так как Омельчин продолжает стоять, как стоял, то я жду, когда же он отойдет в сторону.

— Я выиграла, — напоминаю. 

— Нет, ты просто сделала свой ход. Теперь моя очередь.

— Мы так не…

— Договаривались? — перебивает он. — Речь шла о моем поцелуе, но мне нравится, когда девушка проявляет инициативу.

Почему-то мысль о других девушках, проявляющих инициативу рядом с Омельчиным, не просто раздражает, она меня зверски бесит: и сама мысль, и эти другие. Хочу сказать, что у меня была причина его поцеловать. У меня на кону возможность возвращаться не до девяти, а когда захочется! Но наталкиваюсь на темный взгляд, и все мысли резво выпрыгивают из моей головы, как пассажиры с идущего ко дну судна.

Ник не двигается, не пытается меня лапать или набрасываться с поцелуями. Он просто скользит глазами по моим губам, вызывая во мне странные чувства. Только от одного этого взгляда мой пульс зашкаливает, а во рту пересыхает от волнения. Если можно целовать взглядом, именно это он сейчас и делает.

Я себя одергиваю: ведь я только что целовала его, и ничего.

Точнее, пусть целует сколько влезет. Я смогу остаться такой же равнодушной!

Посижу таким же холодильником, еще и глаза закрою. Пусть буравит меня взглядом, если ему так хочется…

Тем неожиданнее оказывается прикосновение его губ к скуле. Я даже подпрыгиваю на месте, когда согревающее дыхание ласкает ухо и кожу шеи ниже, мигом покрывающуюся мурашками. Ник втягивает воздух ноздрями, будто мой запах самый возбуждающий аромат на свете, а потом едва скользит губами по линии подбородка, тем самым заставляя меня запрокинуть голову. Он вот-вот отыщет мой рот, но снова «промахивается», прижимаясь гладко выбритой щекой к моей щеке.

Это напоминает какую-то игру. Странную. Непонятную. Донельзя возбуждающую.

Потому что несмотря на мое желание оставаться полностью безучастной, грудь, почти касающаяся груди мужчины, тяжелеет, а ткань футболки царапает ставшие чувствительными соски. Хорошо хоть она плотная, и он не может ничего увидеть, но если придвинется еще ближе…

— Омельчин, мы так и до обеда не управимся, — радуюсь, что мой голос звучит спокойно. Потому что внутри меня до спокойствия ой как далеко.

— А ты сильно торопишься?

Ответить он мне не позволяет, просто легко касается губами моих губ. Как совсем недавно ласкал кожу щеки. Вроде бы все то же самое, что делала я, но, когда он раздвигает мои губы — властно, уверенно, эротично — внизу живота разрастается жар, несравнимый с тем, что я испытывала от близости с Владом.

Ураган против легкого морского бриза.

Стоит ему прихватить губами мою нижнюю губу, как у меня окончательно сносит крышу. Подаюсь вперед с желанием потереться об Омельчина всем телом. Как у настоящей кошки. Дикой кошки. Прижимаюсь к Нику и отвечаю на поцелуй. Наши языки, наши тела сплетаются друг с другом, и теперь уже он вжимает меня в край стола. И вжимаясь в меня всей силой своего «неравнодушия». Даже два слоя джинсовой ткани и белье не способны скрыть насколько сильно хочет меня Омельчин. 

А мне…

Мне хочется большего. Я задыхаюсь от всех этих чувств и уже не сдерживаю глухих стонов, умудряющихся прорываться сквозь наши сомкнутые губы. Хотя это просто поцелуй. Нет, это не просто поцелуй, меня будто подключили к оголенным проводам, и по телу проходят волны тока, заставляя желать лишь одного. Чтобы он пошел дальше. Спустился ниже. 

Чтобы делал со мной все, что пожелает.

Ник будто читает мои мысли: скользит ладонью под футболку, обхватывая мою грудь, а затем сжимает пальцами сосок. Я охаю и потревоженной струной выгибаюсь ему навстречу. Это не бабочки в животе, это целое цунами, которое собирается накрыть меня с головой. Особенно, когда Ник выписывает пальцами круги на моем животе.

Я не слышу звука расстегиваемой молнии, я вся зациклена на поцелуе, который заставляет улетать и забывать обо всем. Но когда Ник скользит ниже, под кромку нижнего белья, туда, где меня еще не касался ни один мужчина, меня подбрасывает.

Во мне будто срабатывает какой-то предохранитель, и я резко отталкиваю Ника от себя, прерывая и поцелуй, и объятия.

— Нет!

В глубине серых глаз непонимание и даже гнев. Но потом он прикрывает глаза, и на виске у него бешено бьется жилка. А меня накрывает осознанием, что я почти лежу на столе с разведенными в стороны бедрами. Футболка задралась, а молния на шортах расстегнута, но я ничего из этого не помню. Я помню только поцелуй.

Поцелуй Ника.

До сих пор его чувствую, потому что во мне все сжимается от трепета и желания.

Такого первобытного и знакомого всем.

Но не мне.

А еще я только что едва не отдалась Омельчину прямо на столе кухни.

Капец!

И нужно что-то придумать, чтобы не выглядеть так по-идиотски. 

— Это было сносно, — приходит в голову фраза Джорджа. Правда, если мой гуру вкладывает в это слово хоть капельку того, что только что испытала я, то, пожалуй, это лучший комплимент.

— Сносно? — переспрашивает Омельчин и сжимает губы в тонкую линию.

— Да, — киваю я, сползая обратно на стул и даже не трясущимися руками застегивая молнию на шортах. 

Да-да-да! Потому что я ни за что не признаюсь, что мне было хорошо, что до сих пор все внутри сжимается от неудовлетворенности, от желания послать все куда подальше и повторить. Нет, не признаюсь, и не просите!

Но, кажется, у Ника свои планы. Потому что он снова подается вперед, проводит большим пальцем по моей щеке и почти касается губами уха: 

— Не дразни меня снова, Вета. Я и так на взводе.

В каком смысле?

Он про злость? Или про то, что у него встал от нашего поцелуя?

Нет, равнодушным Омельчин точно не остался, это я почувствовала, и кажется, злится он по этому поводу. А значит, не настолько Ник непробиваемый, каким хочет казаться. 

Именно это открытие возвращает мне уверенность в себе.

— Больно надо, — пожимаю я плечами и поворачиваюсь к нему спиной. Вот только от этого не легче, потому что я продолжаю чувствовать Омельчина позади себя. Всем телом.

— Допустим, я тебе поверил.

К счастью, он снова обходит стол, возвращаясь к остывшему завтраку.

— То есть я могу возвращаться в твою квартиру, когда угодно? — хватаюсь я за его фразу.

— Чтобы сегодня в девять была дома, — прищуривается этот гад.

— Но ты же поверил!

— Я сказал: допустим. Или напомнить, как ты только что стонала подо мной?

Вот козел! 

— Когда я стонала, — припечатываю я, — то думала о Владе.

Надо видеть лицо Омельчина: от ступора до злости. Такого он точно не ожидал. Но я не собираюсь долго наслаждаться триумфом, пока Ник ошарашен, спрыгиваю с барного стула и покидаю поле нашей битвы, то есть кухню.

Может слегка поспешно, но как есть.

Плотно задвигаю штору в «своей бильярдной» и падаю на разобранный диван. Тело все еще горит от недавно пережитого, дыхание по-прежнему срывается, а мне хочется побиться головой… Да хотя бы о стол! Потому что еще больше хочется унять пожар, в котором я вся продолжаю гореть, касаться груди, живота, скользнуть пальцами под шорты и ласкать себя, представляя, как это делает он…

СТОП!

Я подскакиваю на диване как ужаленная, пересаживаюсь на широкий подоконник, поближе к нагретому солнцем стеклу и подальше от мыслей об Омельчине. Здесь под подушкой хранится мой блокнот желаний. Открываю его на первой странице, и, как назло, в глаза бросается желание номер три:

 

Стать женщиной

 

Да, я не из тех, кто считает, что секс должен быть только после свадьбы. Мне кажется, нужно сначала узнать друг друга во всех смыслах. Но и бросаться на первого встречного не собиралась. Тот, кого я выберу, будет опытным, чутким любовником. С хорошим чувством юмора, и он нормально отнесется к тому, что у меня до него никого не было. И после свиданий и поцелуев Влада я считала, что нашла такого парня.

Тогда какого я снова думаю про Ника?!

 

Глава 8

Ник

 

Развести Вету на поцелуй оказалось даже проще, чем казалось. Мне нужно было всего лишь разогреть девчонку, подвести к черте, где она сама попросит продолжения, а вместо этого я завелся сам. Да так, что готов был ее трахнуть прямо на столе. Я привык контролировать собственное тело и свои желания, но сегодня просто дурел от ее близости. Вдыхал цитрусовый аромат ее волос, наслаждался горячим бархатом кожи, тихими, безумно эротичными и едва сдерживаемыми стонами.

Теми самыми, предназначенными для любителя татуировок!

Интересно, сама Вета понимала, что еще немного, и мы бы не остановились? Она бы оказалась без своих шортиков, а наши поцелуи перешли бы в совершенно другую плоскость. Например, в горизонтальную.

То, как быстро у сладкой взрослой девочки тоже снесло тормоза, мне нравилось. Но...

«Я думала о Владе».

Это было как ушат ледяной воды, после которого желание оторвать гипотетическому поклоннику Веты. Сильнее него было только желание подняться за убежавшей девчонкой и продолжить начатое. Доказать, что рядом со мной она будет думать только обо мне. Ласкать ее до тех пор, пока не попросит пощады.

Я не из тех, кто считает, что если девушка говорит «нет», значит подразумевает «может быть». Нет, все должно быть ради взаимного удовольствия, иначе это не секс, а хрень какая-то, но сегодня Вета каждым своим стоном, каждым ответом на движения рук и языка, кричала «да». Она хотела меня не меньше, чем я ее, но почему-то остановилась. Выдернула нас из одуряющего плена наваждения.

Почему?

Испугалась? Бред! Пусть мне снесло башню, я в отличие от Владика на нее не набрасывался и не напирал. И быстро вернул себе контроль, хотя мне это стоило титанических усилий, потому что Вета на столе с задранной майкой, обнажающей ее упругую грудь, растрепанная и возбужденная — теперь мой личный фетиш.

Или же она сделала это специально? Все спланировала? Может, тигренок настолько злопамятна, что решила подразнить меня, а потом оставить неудовлетворенным и злым?

Вот это больше похоже на правду. Учитывая, что я перекрыл ей возможность встречаться по вечерам с любителем татуировок.

Это она зря!

— Ник сегодня не в духе, — слышу смешок Макса и выныриваю из собственных мыслей о рыжей.

— Угу, он где-то в своей реальности, — улыбается Алена. — Таня сказала, что он с утра не с той ноги встал.

Татьяна — мой менеджер и незаменимая помощница вот уже несколько лет, но иногда она слишком многое себе позволяет. 

— Я встал с той ноги, с которой нужно, — отвечаю холодно, — и это не имеет никакого отношения к проекту.

Мои деловые партнеры переглядываются с видом: «Что и требовалось доказать». 

— Ты сегодня раскритиковал все предложенные мной идеи, — напоминает Алена. Это не упрек, но где-то близко. 

Алена — инста-звезда с миллионной аудиторией. Обладая голливудской харизмой, идеальным телом и целеустремленностью носорога, она набрала популярность за счет своего блога о спорте и здоровом образе жизни, а потом поняла, что хочет большего. Поэтому откликнулась на мое деловое предложение стать лицом нового проекта, который обещал вывести нас на мировой рынок.

Утро с Ветой действительно задало мне настроение на весь день, но не настолько, чтобы я критиковал ради того, чтобы критиковать. Хотя, возможно, сегодня вел себя жестче обычного. 

— Нам нужно что-то особенное.

— Согласна, — кивает Алена.

— Но пока я не вижу ничего, что нас всех бы устроило.

Девушка убирает ноги со стула напротив — ее любимая поза, отбрасывает за плечо длинные русые волосы и одним гибким движением поднимается. 

— Значит, на сегодня я пас, — говорит она. — Идеи закончились, а для генерации новых мне нужно переключиться на что-нибудь другое. Тем более сегодня суббота и даже для работы уже поздновато.

На часах правда уже больше семи. 

Макс встает следом:

— Перенесем новую встречу на понедельник, или на время, когда кого-то из нас осенит чем-то гениальным?

С Максимом мы знакомы очень давно, и вместе открывали спортивные-клубы в Екатеринбурге и Самаре. Ему принадлежит идея пригласить Алену, точнее его команде аналитиков. Но мы так и не пришли к общему мнению, как именно девушка будет представлять проект, и эта встреча снова ни к чему не привела.

Не день, а черти что!

Я морщусь, но понимаю, что Алена права. Некоторым идеям действительно нужно время, чтобы вызреть.

— Мы едем на вечеринку, — девушка кивает на Макса, с которым они явно все обсудили заранее. — К моей подруге. Ты с нами, Ник?

Можно было согласиться, хотя бы ради деловых отношений, но, во-первых, я не хочу ни на какую вечеринку, а во-вторых, мое согласие означает, что к девяти я домой не попаду. А мне бы этого совсем не хотелось.

— Спасибо за приглашение, но здесь я пас.

Алена умна и красива, и в курсе этого, но она не вызывает во мне желания продолжить с ней вечер, не заставляет думать о себе. Так что пусть ее развлекает Макс.

— Да брось! — Она морщит носик. — Нам всем нужно расслабиться.

— У меня другие планы.

— Девушка? — хмыкает она и бросает взгляд на Максима. — Макс не говорил, что у тебя кто-то есть.

— Нужно проследить, чтобы младшая сестренка вовремя добралась домой.

Алена мигом расслабляется. 

— Какой заботливый братик, — говорит она и покидает переговорную, а Максим хлопает меня по плечу.

— Не знаю, где ты откопал свою сестричку, но желаю тебе горячей ночки!

Ага, горячей. 

Я знаю, какую ночь хочу. Сегодня я наконец-то узнал, какой сладкой и пьянящей может быть Вета. Если до этого я только представлял, какая она на вкус, то утренний поцелуй показал, что реальность во сто крат круче всех фантазий. Поэтому я сделаю так, чтобы девчонка позабыла о своем Владе, и признала, что мы с ней сочетаемся идеально. 

Но когда я возвращаюсь в квартиру, снова натыкаюсь на тишину. На часах половина девятого, комната Веты пуста, и кажется рыжая не торопится домой. Весь мой план накормить ее салатом с морепродуктами и напоить вином летит вниз башкой с шестьдесят первого этажа. В наполненную огнями ночь за окном бильярдной. Потому что стоит представить девчонку в объятиях неизвестного Владика, как у меня возникает красная пелена перед глазами и сами собой сжимаются кулаки.

Потому что я ее хочу. Потому что у меня другие планы на этот вечер. Потому что своим присутствием, а сейчас отсутствием, рыжая сводит меня с ума. 

Значит, представляла не меня, а его?

Маленькая лгунья. 

Маленькая соблазнительная лгунья. 

Которая вновь решила нарушить правила.

Точнее не так. Она решила, что эта правило на нее не распространяется, потому что у нее, видите ли, личная жизнь. Личная жизнь с каким-то любителем татуировок.

До хруста сжимаю кулаки.

Ну нет, детка. Твоя личная жизнь меня еще как касается!

Вот только попробуй сегодня опоздать…

Цепляюсь взглядом за голубой треугольник, торчащий из-под подушки на широком подоконнике. Это оказывается видимый кусок старого блокнота.

 

Глава 9

Вета

 

Я не собираюсь отказываться от своих слов. 

Моя личная жизнь только моя, и только мне решать, с кем я буду встречаться и когда возвращаться домой. И никто… Никто! Не будет мне указывать, что делать. Тем более Омельчин.

Особенно Омельчин!

Я договорилась о съемках на час дня, но выбегаю из квартиры гораздо раньше. Меня гонит вперед ярость и желание оказаться как можно дальше от Ника. Натягиваю первую попавшуюся футболку, джинсы и любимые кроссовки и покидаю пентхаус со скоростью спутника. Только в лифте натыкаюсь на свое отражение: щеки красные, глаза блестят, как при высокой температуре, а губы теперь снова припухли.

Я выгляжу возбужденной.

Я по-прежнему возбуждена.

Гадский Омельчин с его «статистикой поцелуев»!

Зато надпись на черной футболке «Bad Girl» вызывает у меня злорадный смешок. На ней изображена девушка с пирсингом и в косухе, и сегодня мне хочется быть именно такой. Плохой девочкой, нарушающей чужие правила и придумывающей собственные.

А мое главное правило — наслаждаться жизнью здесь и сейчас!

Ловить мгновения в объектив.

Общаться с теми, кто мне нравится.

Целовать того, кого хочу.

На последней мысли я, правда, давлюсь воздухом, потому что снова вспоминаю поцелуй Ника. Поцелуй, который отказывается выветриваться из памяти и обжигает слегка ноющие губы. Кожа — там, где он меня касался — тоже горит, поэтому когда я покупаю воду в супермаркете, то беру ледяную из холодильника и прикладываю к щеке, чтобы хоть немного остыть. Я стараюсь думать о чем угодно, только не том, что произошло на кухне.

Не думать о поцелуях!

Не думать об Омельчине!

Сегодня это мой девиз вместе с надписью на футболке.

Потому что для него это все шутки. Он всю жизнь надо мной смеялся, и это еще в лучшем случае. В худшем — просто не замечал.

А что, если он действительно меня хочет?

Что, если… что? Увидел как я преобразилась, и воспылал ко мне неземной страстью? Ага, обязательно. Просто у него как у любого здорового мужика встал на аппетитную девушку. 

Ну нет. Точно нет.

Не думать!

День теплый, но пасмурный, то есть идеальный для уличной съемки. Я сначала гуляю по улицам в центре и снимаю, снимаю, снимаю, а потом снимаю своих новых клиенток. С одной из девчонок я уже давно знакома через Инстаграм: Лена моя подписчица, влюбленная в мои фотографии, а теперь нам удается увидеться вживую. У второй девушки, Милы, смешная чихуахуа по имени Мася, и снимки этой парочки получаются изумительно живыми и забавными.

Последняя работа на сегодня — лавстори, и между парой такая нежность, что во мне что-то екает. Особенно, когда парень прижимает девушку к себе и целует. Наверное, это зависть, потому что у меня еще ни разу нигде не екало. Бабочки в животе были, огонь под кожей тоже (как сегодня утром), но никто не держал меня в объятиях так нежно, будто самое дорогое в жизни.

А мне хочется этого.

Очень!

Возможно, именно поэтому после всех съемок я звоню Владу, хотя знаю, что сегодня он работает, и вообще, мы не договаривались о встрече. Но мне хочется его увидеть, а еще я же сегодня плохая девочка и не собираюсь возвращаться домой в девять. Не дождется!

— Привет! Не отвлекаю?

— Привет, Вета, — слышу, как он улыбается. — Нет, у меня как раз небольшой перерыв.

— А я на сегодня все, — сообщаю я. — Интересный день выдался.

— Закончила съемку? 

— Ага. И вот думаю, что делать дальше.

— Приезжай ко мне! — предлагает Влад.

— К тебе?

— Ну да, в салон.

А почему бы и нет? Не к Омельчину же возвращаться?

Точно нет!

— Соглашайся, — говорит Влад. — Скучно не будет. Я освобожусь через пару часов и сможем пообщаться.

— Хорошо.

— Отлично!

До тату-мастерской минут сорок пешком, и я решаю прогуляться. Тем более что мне все равно придется потом ждать Влада. Впрочем, идея не самая лучшая, потому что из-за утренней спешки и обманчиво-теплого солнышка я не учла, что вечером может похолодать, и не захватила с собой толстовку. Поэтому до салона добираюсь изрядно замерзшая и с единственным желанием выпить чего-то горячего.

Вход с торца дома, но мимо огромной неоновой вывески с изображением скорпиона сложно пройти. Помимо мастерской татуировок здесь еще есть барбершоп, поэтому внутри много народу и в основном мужчины. Зато здесь тепло!

Как же здесь тепло. 

Жду, когда администратор — почти копия плохой девчонки с принта на моей футболке, разве что у этой пирсинга еще больше — освободится, а заодно снова рассматриваю граффити на стенах и потолке, фигурки скорпионов на стойке и посетителей салона. В прошлый раз я не успела как следует все изучить.

— Привет, я к Владу, — говорю, когда небольшая очередь рассасывается. — Я — Вета.

Девушка окидывает меня долгим изучающим взглядом, только после отвечает:

— Он сейчас занят.

— Я в курсе. Сказал, что я могу здесь подождать.

— Ну раз сказал, — она кивает за свою спину. — Последняя комната, справа по коридору. Можешь подождать там. Только, Света, ничего там не трогай.

— Вета, — раздраженно поправляю я, но администратор уже отвлеклась на парня с густой бородой.

Это оказывается еще один кабинет, похожий на тот, который мне показывал Влад, когда проводил экскурсию по мастерской. С кушеткой, с большой лампой, только волны граффити на стене стирают сходство со стоматологией. К счастью, столик возле кресла пуст, и на нем нет всяких там пугающих иголок. 

Значит, мне ждать здесь… А я так рассчитывала на кухню и кофе! Но возвращаться и просить администратора не хочу, видимо, ее симпатия и улыбки распространяются исключительно на клиентов. Может ей не нравятся друзья Влада? Или девушки Влада? Хотя я не девушка Влада. По крайней мере, пока.

Сую наушники в уши, снимаю кроссовки и забираюсь на кушетку. Не на стуле же сидеть? Пусть даже я уверена, что он удобный, все-таки мастера проводят за своей работой очень много времени…

Несмотря на яркий свет, почти бессонная ночь меня догоняет, и я проваливаюсь в темноту, а просыпаюсь от поцелуя. В первую секунду мне кажется, что меня целует Ник, поэтому все внутри переворачивается от трепета, а в груди становится жарко, но когда распахиваю глаза, то вижу Влада, склонившегося над кушеткой.

— Работает, — смеется он, чуть отстранившись.

— Что работает? — спрашиваю хрипло.

— Поцелуй для спящей красавицы.

Мои щеки вспыхивают от стыда: я реально заснула. Развалилась на кушетке, и очень надеюсь, что не храпела. А еще я снова представила Омельчина, хотя пришла на встречу к Владу. Вот блин!

— Сложно не проснуться, когда тебя целуют. — Чтобы скрыть дурацкое смущение, спрашиваю: — Сколько времени?

— Начало одиннадцатого.

— Сколько?!

Больше трех часов? Неудивительно, что у меня ощущение, будто на голову надели шапочку из фольги. Выпрямляюсь, стряхивая с себя остатки сна. 

— Извини, пришлось задержаться, — пожимает плечами Влад. Только сейчас замечаю, что на нем рабочий фартук. — Но вижу, ты совсем не скучала.

— У меня был насыщенный день.

И точно такая же ночь, полная размышлений.

Он мне подмигивает.

— Мне нужно отойти на пару минут, — говорит Влад. — Но, когда вернусь, я весь твой!

Парень выходит раньше, чем я успеваю ответить, а до меня резко доходит, чего именно мне сейчас не хватает. В смысле, чего я не слышу. Музыки в наушниках, хотя последние по-прежнему в ушах.

Ауч! Я полностью разрядила батарею телефона. 

И все-таки опоздала.

И даже не специально.

Интересно, Омельчин уже сбился с ног, разыскивая меня?

Что-то сильно сомневаюсь. Вообще, я думаю, что Ник просто пригрозил мне своими правилами, а на самом деле в субботу вечером наверняка нашел себе занятие поинтересней. Или девушку посговорчивее. Утренний эпизод снова перед глазами, и меня перетряхивает от одних только воспоминаний. От этого, а еще о возможной сговорчивой девушке.

— Всё! — Влад возвращается и плотно закрывает за собой двери, а я отмечаю, что он избавился от фартука. — Больше никаких дел.

— Отлично, — показываю я большие пальцы. — Проводишь меня?

Улыбка парня тут же меркнет:

— Ты куда-то торопишься?

— Да, домой. Я тоже задержалась сильнее, чем рассчитывала.

— У тебя что, комендантский час?

— Нет, что за ерунда? — выдавливаю из себя смех и даже не краснею. Ни за что не признаюсь в дурацком правиле Омельчина!

— Ты же говорила, что остановилась у брата?

— Ну да.

Я заглядываю под кушетку в поисках обуви и пропускаю момент, когда Влад подходит ко мне и останавливается совсем близко, тем самым не позволяя дотянуться до кроссовки. Приходится задрать голову и посмотреть ему в глаза. Сейчас наши лица оказываются практически на одном уровне.

— Он ботан, который проводит субботы за книгами? — шутливо интересуется Влад, а я представляю Омельчина в очках за чтением, и понимаю, что даже так он выглядит сексуальным.

— Нет, — я качаю головой. — Он большой босс, который любит все контролировать.

— Тогда в субботу он наверняка занят, — ухмыляется парень. — Вдруг ты ему помешаешь своим возвращением?

Стоит представить, что Ник целует другую на собственной кухне, как во мне вспыхивает жгучее желание убивать!

А что, если…

Нет, он же сам попросил вернуться до девяти!

— Это вряд ли, — отвечаю я. — У нас с ним уговор никого домой не приводить.

«Это у тебя с ним уговор, — напоминаю сама себе: — А вот Ник ничего не обещал».

— В любом случае, он ко мне не имеет никакого отношения, — уточняю. То ли для Влада, то ли для себя. Злюсь, потому что Омельчину на меня, наверняка, плевать, а я вот все время о нем думаю.

А не свалить ли тебе из моих мыслей, братик?!

— Тогда куда ты так торопишься?

Действительно, куда? Я же решила, что моя жизнь Ника не касается, и отступать не желаю! А еще хочу снова поцеловать Влада, чтобы стереть из памяти совсем другой поцелуй.

— У тебя есть план получше? — спрашиваю я.

— Останемся здесь, — предлагает он.

— Здесь?! В салоне?

Он обводит рукой кабинет:

— Нет, прямо здесь.

— Я не уверена, что это нормально…

Пытаюсь все-таки сползти с кушетки (Как я вообще на нее вскарабкалась?), но парень делает полшага вперед и оказывается между моих колен. От неожиданности я едва не заваливаюсь назад, поэтому инстинктивно цепляюсь за плечи Влада. Глаза парня вспыхивают, улыбка становится шире, и отстраняться он, кажется, не собирается.

— Воу! Полегче! — говорю я. 

— А нужно полегче? — интересуется Влад и целует меня.

Около 3 лет
на рынке
Эксклюзивные
предложения
Только интересные
книги
Скидки и подарки
постоянным покупателям