Марина Андреева

РЕЦЕПТ СЧАСТЬЯ

ГЛАВА 1

Пентхаус, оставшийся Лине после развода, был наполнен свежим воздухом и светом — не нейтральным, а каким-то празднично-золотистым. Пространство, выдержанное в белом, сером и цвете слоновой кости, дышало дорогой изысканностью, но сейчас оно впитывало девичий смех и трепетное ожидание вечера, будто становилось соучастником их приготовлений.

За панорамными окнами, от пола до самого потолка, простирался ночной город — море холодных бриллиантовых огней.

Рядом с огромным напольным зеркалом в тонкой металлической раме воцарилась Лина. Её изумрудное шелковое платье лилось по стройной фигуре, открывая хрупкие плечи. Под светом люстры её блонд отливал благородным золотом, а бирюзовые сережки-капли едва заметно дрожали в такт движениям. Она не просто смотрела в зеркало — она вглядывалась в свое отражение, как в кристальный шар, пытаясь разглядеть в нем контуры будущего.

— Знаете, — её голос прозвучал ровно, но в глубине тонула затаенная дрожь, — я хочу встретить такого… идеального. Богатого, нежадного, молодого и красивого.

Её голубые глаза оторвались от зеркала и устремились куда-то вдаль, за окно, к удивительно ярким звездам для городского неба.

— Звучит как сказка, но ведь жизнь должна быть комфортной, а любовь? Надеюсь, её тоже можно себе позволить. Не обязательно ведь, чтобы он был скрягой, стариком, или кобелем и садистом отъявленным.

На последних словах её плечи нервно дёрнулись, будто по коже пробежал холодок от невидимого прикосновения прошлого. Взгляд на миг потускнел, став отрешенным и грустным.

Она ведь всего добилась сама — должность начальника юридического отдела в крупной строительной компании, этот пентхаус, и безупречная внешность. Последнее — подарок судьбы, и повод позубоскалить для завистников, которые всё заслуги списывали на «насосала».

Лина тянула эту ношу на протяжении пяти лет брака, которым больше подошла бы характеристика "ада" и три года после него. Она создала себя умом, упрямством и связями — но не своими, а бывшего мужа. И теперь хотела не просто комфорта, а справедливой награды — идеального принца, который стал бы живым отрицанием всего, что она пережила во имя возвышения.

На кремовом диване, утопая в его мягких подушках, пристроилась Кира. Её густые черные локоны, будто живые, обрамляли лицо-сердечко с большими, слишком искренними глазами. В них светилась усталость, будто после долгой дороги, и тихая, почти робкая надежда.

— А я хочу просто... — её голос был тихим, теплым, как плед. — Дом, мужа, детей и чтобы по вечерам в руках кружка с какао и вокруг пахло свежей выпечкой.

На её губах расцвела застенчивая улыбка, от которой в уголках глаз собрались лучики тончайших морщинок — следы не горя, а множества прежних улыбок.

— Такой теплоты душевной, телесной… — Кира обвела взглядом подруг, ища понимания. — Понимаете? Не идеального принца, а простого счастья, которое можно почувствовать каждой клеточкой. Которое словами не описать, только почувствовать…

Её пальцы нежно погладили бархатистую обивку дивана, будто она осязала то самое, невыразимое словами тепло. В этот миг она сбросила всю привычную осторожность, обнажив свою уязвимую душу, которую показывала лишь им, своим школьным подругам.

Замолчав, Кира слегка смутилась от собственной откровенности. В просторной, залитой светом комнате повисла пауза — тёплая от общего доверия, но звенящая контрастом двух таких разных, таких громких желаний. В одном был расчет с долей надежды на счастье, во втором, безусловная потребность в тепле, нежности и родстве душ.

Лина, закончив поправлять серьгу, и отвернулась от зеркала. Её взгляд, утративший на мечтательную поволоку, стал мягким и тёплым, как летний закат. Она смотрела на Киру, сидевшую в облаке диванных подушек, и её улыбка была уже не для отражения, а самая что ни на есть настоящая.

— Знаешь, Кира, — голос её прозвучал тише, интимнее, будто она делилась не мыслью, а сокровенной тайной. — Это самое настоящее желание. Такой дом, такая простая любовь… — Она сделала маленькую паузу, подбирая слова, которые весили больше, чем все её идеальные картинки. — Это намного ценнее всех моих сказок. Оно возможно. Просто я… Я слишком боюсь бедности. Не рискну. А ты сможешь.

Лина сделала шаг к дивану, и изумрудный шелк платья тихо зашуршал.

— Найдешь! Я верю. И буду за тебя искренне радоваться, — она улыбнулась так, что у глаз легли лучики — в этот миг в ней не было ни капли позирования, только чистая, почти материнская нежность к подруге, мечтавшей о банальном — какао и запахе булочек.

В тишине, последовавшей за этими словами, прозвучал мягкий, как те самые булочки, задумчивый голосок:

— Я, честно, в сказочных парней для себя любимой не очень-то верю…

Это сказала Леночка. Она сидела чуть в стороне, будто на берегу этого потока откровений, и наблюдала за подругами через отражение в зеркале. Её рыжие волосы, как корона живого пламени, оттеняли смуглую кожу и едва различимые веснушки на вздёрнутом носике. Помада темно-розового, почти ягодного оттенка делала её губы выразительными, а в зеленых глазах плавала смесь мечтательности и тихой, давней грусти.

— Но всё же мечтаю встретить того единственного, настоящего, — продолжила она, слегка пожимая плечами, отчего заиграли блики на атласе её платья. Пальцы её нервно переплелись на коленях. — Который поймёт и примет меня такой, какая я есть…

Голос её дрогнул, выдав ту самую уязвимость, которую яркая, «колоритная» внешность обычно призвана скрывать. Не за наряд, не за фигуру, не за умело наложенные тени. А за то, что внутри. В этот миг все трое — эффектная блондинка в изумрудах, стройная брюнетка в облаке подушек и рыжая пышечка у зеркала — почувствовали одну и ту же, острую до щемления, потребность быть принятыми безо всяких масок.

Лина посмотрела на Леночку, и её улыбка снова стала чуть грустной, но бесконечно тёплой.

— Да, — сказала она просто, и в этом слове была целая вселенная понимания. — Такая любовь — самая редкая. Но самая ценная. Пусть случится чудо!

Кира молча, но очень выразительно кивнула, её большие тёмные глаза блестели. Между девушками воцарилось молчание — не неловкое, а насыщенное. Оно говорило гораздо больше обычных слов. И было знакомо им до последнего мгновения. Так они молчали, переживая и радости, и потери, и разочарования, которые, как штормы, случались на их пути на протяжении последних двух десятилетий.

Они переглянулись — золотоволосая, черноволосая, огнегривая — и дружно, будто по команде, вздохнули. Один на троих вздох, в котором смешались надежда, усталость и предновогоднее ожидание чуда.

— Вот она, ночь, после которой всё может измениться, — произнесла Лина, и её голос прозвучал уже не задумчиво, а почти торжественно. Она обвела взглядом сверкающий город за окном и своих подруг.

Они не знали, что были правы. Именно этой ночью, в преддверии Нового Года, когда воздух заряжен обещаниями и магией, начиналась их новая история. История трёх подруг, каждая из которых уже сделала свой невидимый миру шаг навстречу судьбе. И впереди их ждало не просто чудо, а целая жизнь — со своими страхами, проявлениями смелости, потерями и находками, которые они даже не могли себе представить в этот тихий, сверкающий многочисленными огнями вечер.

Их взгляды встретились у зеркала и синхронно скользнули к настенным часам в строгой стальной оправе. Стрелки сложились в бесспорный вердикт: время пришло. И будто по волшебству, в эту же секунду зазвонил телефон. Таксист сообщал, что уже у подъезда. Новогодний корпоратив из будущего становился осязаемым настоящим!

Комнату взорвал дружный, беззаботный смех, и тишина моментально сменилась мелодичной, отлаженной сотнями похожих ситуаций суетой. Что-то шуршало, позвякивало, постукивало.

Лина, словно совершая священнодействие, извлекла из шкафа свое секретное оружие — роскошную шубку нежно-бежевого оттенка из натурального каракуля. Она была легкой, как пух, и невероятно элегантной. Накинув ее на плечи, девушка вмиг превратилась в ту самую женщину, чей высокий статус читался в каждой детали. Эта вещь была не просто защитой от холода, а немым, но красноречивым манифестом ее вкуса и достижений.

Кира облачилась в длинное, безупречно скроенное пальто насыщенного василькового цвета. Его сдержанный крой чудесно облегал ее ладную фигурку, делая ее одновременно строгой и невероятно женственной.

Леночка, достала свой верный тёплый пуховик удлинённого фасона. В нём она чувствовала себя уютно, как в коконе, и уверенно — никакой мороз за окном не был ей страшен.

Три пары обуви тоже рассказали свои истории о хозяйках. У Лины и Киры — изящные лодочки на шпильках, от которых их походка сразу же стала летящей и чуть не от мира сего. Переобуваться в ресторане «как школьницы» они и не думали. Леночка же, с легким вызовом, застегнула привычные сапожки на почти плоской подошве — стильные, с узеньким носиком, удобные, готовые выдержать хоть целую ночь танцев. Именно на это она и рассчитывала.

Просторная кабина лифта, отделанная светлым деревом и матовым стеклом, погрузила их в мягкий, приглушенный свет. Нажав кнопку, девушки взорвали эту стерильную тишину. Началась их традиционная, предпраздничная дурашливая болтовня.

Лина, хитренько прищурившись, вдруг изобразила бархатистый, с хрипотцой голос ее поклонника Олега:

— Девчонки, помните, главное на выданье — не забыть паспорт и не перепутать туфли с тапочками! — и тут же её голос сменился на шепелявый и визгливый, точь-в-точь как у уборщицы в их офисе, любительницы черного юмора: — Ибо белые тапочки — это ни в какие ворота… Только кладбищенские… А то пару девушек уже так со свадьбы возвращали!

В лифте грянул хохот. Важны были не слова, а ситуации в которых они были когда-то услышаны. В людях, которые их произносили. В общих воспоминаниях, коих почти за двадцать лет дружбы накопилось немало.

Кира, подражая басистому и грубоватому голосу их общего знакомого Ильи, тут же вставила:

— Да! И слушайте меня внимательно — наносите побольше блеска, значит, чтоб видно было издалека! Может, кто и позарится…

— И не забудьте про жвачку! — весело встряла Леночка, копируя заливистый гогот их системного администратора из офиса. — Чтобы губы были не только блестящими, но и свежими!

— Или липкими… — хихикнула Лина, и от какого-то воспоминания по её щекам пробежал предательский румянец.

Новая волна смеха покатилась по кабине. Параллельно с этим шла четкая работа: руки сами нащупывали в сумочках телефоны, поправляли помаду по отражению в темном экране. Лина, проверила связку ключей, приглашения и пропуск. Кира ловила звуки уведомлений, опасаясь пропустить что-то важное. Леночка, чуть суетливо, наносила за ушко каплю любимого парфюма из крошечного пробника.

— Всё с собой! — отрапортовала она, сияя улыбкой во все тридцать два зуба.

— И не забудьте, — подвела итог Лина, сияя, — что идеальный образ — это сочетание внутреннего настроя и… Удобных туфель! Эм… — она бросила взгляд на сапожки Леночки и с улыбкой исправилась: — И просто удобной обуви!

Лифт плавно, почти неслышно остановился. Двери разъехались, впустив прохладный воздух холла. Подруги, инстинктивно приобнявшись, сделали шаг навстречу вечеру, который дышал обещаниями и пах снегом, духами и бесконечными возможностями.

Они прошли мимо консьержа — молодого парня в строгой форме, который узнав их, улыбнулся и пожелал удачи. Он понимал, что увидит в таком состоянии большую часть жильцов этого дома.

— Вот и начинается… — прошептала Лина, и в её голосе звучало что-то большее, чем просто предвкушение вечеринки. — Начинается ночь, которую мы обязательно запомним.

И, как когда-то давно, на школьном крыльце перед дискотекой, они сплели пальцы в единый, тёплый замок. Одним нестройным, но сплочённым строем вышли в объятия зимнего вечера. Холодный воздух ударил по щекам, заставив вздрогнуть и одновременно взбодрив. В нескольких шагах ждало чёрное такси, его выхлопная труба едва заметно клубила паром в матовом свете фонаря.

Воздух был пронизан волшебством. С неба, ещё недавно безоблачного и чистого, словно спохватившись, закружился первый, запоздалый снег этого года. Мелкий, пушистый, настоящий новогодний подарок судьбы. Снежинки танцевали в золотистых конусах света уличных фонарей, медленно опускаясь на уже припорошенный тротуар и тёмную хвою сосен у парадного входа. От деревьев тянуло морозной смолой — не хватало только запаха мандаринов, чтобы картина была идеально новогодней.

Девушки, смеясь и отряхивая с плеч снежную пыль, устроились в просторном салоне. За рулём оказалась молодая женщина с короткой стрижкой и добрыми, уставшими глазами.

— Здравствуйте, дамы, — кивнула она, и её голос прозвучал тихо, но приветливо. — Надеюсь, холод не слишком досаждает. Сегодня у вас отличный пункт назначения, самое популярное место в городе — ресторан «Северная Звезда». Верно?

— Именно туда, — подтвердила Лина, и в её тоне снова зазвучали лёгкие, деловые нотки.

На том разговор и закончился. Водитель включила негромкую джазовую мелодию, и автомобиль бесшумно тронулся с места, погружая пассажиров в уютную атмосферу тепла и музыки.

За тонированными стёклами проплывал зимний город. Мелькали окна с тёплым, жёлтым светом, за которыми угадывались чужие ужины и тихие семейные вечера. На площадях горели, как огромные сверкающие драгоценности, наряженные ёлки. Редкие прохожие, кутаясь в шарфы, торопливо скользили по тротуарам, спеша очутиться в тепле. Яркие вывески кафе и витрины создавали живой, мерцающий калейдоскоп, который, вопреки морозу за стеклом, распространял праздничное настроение.

Примерно через пятнадцать минут плавного движения автомобиль притормозил. За стеклом, в обрамлении падающего снега, возникло двухэтажное здание из тёмного кирпича. Огромные окна, от пола до потолка, светились тёплым янтарным светом, а их рамы были украшены гирляндами из зелёных ветвей и крошечных лампочек. Вход венчала небольшая, но нарядная арка, искусно запорошенная «снегом», от которой к двери вела подсвеченная фонарями дорожка.

«Северная Звезда». Они прибыли.

Возле входа девушек встретил швейцар, проверяющий пропуска-приглашения и готовый помочь гостям войти в уютный замок вкусов и веселья. Ресторан "Северная Звезда" излучал тепло и приглашал окунуться в атмосферу радости и праздника.

Тяжелая дубовая дверь с массивной латунной ручкой уступила его натиску, и девушки шагнули из морозной тишины в царство тепла, света и гула праздничного муравейника.

Входная зона, освещенная мягким золотом хрустальных люстр и отблесками сотен свечей в настенных бра, напоминала драгоценный ларец. Свет играл в зеркалах, в золоченых рамах и ложился бархатными бликами на темное, лакированное дерево панелей.

Звуковая палитра была столь же богата: приглушенный гул десятков голосов, сдержанный смех и томные ноты джазового саксофона, лившиеся из невидимых динамиков, сплетались в единую, убаюкивающую симфонию.

Справа, за резной стойкой из темного ореха, их уже ждал администратор гардероба — молодой человек в безупречном смокинге, с профессионально-приветливым выражением лица.

— Добрый вечер, дамы. Могу я принять ваши пальто и шубы? — его голос был таким же гладким и прохладным, как мраморный пол под ногами.

Одна за другой они сдавали ему свои «доспехи»: Лина — с осторожной, почти ритуальной нежностью к каракулю, Кира — легко и непринужденно, Леночка — с облегчением, стряхнув с плеч остатки снежной пыли. Казалось, с каждой снятой вещью с них спадала скорлупа будничных забот, обнажая ту самую, праздничную и легкую суть.

Воздух здесь был густ и сладок — аромат горячего воска свечей смешивался с пряной корицей, свежестью хвои и едва уловимым парфюмом дорогих духов, пробуждая в душе что-то детское, давно забытое — чистую веру в приближающееся чудо.

ГЛАВА 2

Поднявшись по широкой мраморной лестнице с коваными перилами, они оказались в сердце «Северной Звезды» — главном зале. Он поражал размахом: высокие потолки с массивными деревянными балками, огромные окна, прикрытые полупрозрачными шелковыми шторами. Они смягчали черноту зимней ночи, превращая ее в таинственный синий фон для этого внутреннего праздника.

Столы, укрытые белоснежным полотном, сияли хрусталем и серебром. В центре каждого — низкая композиция из живых алых амариллисов и белых свечей в изящных подсвечниках.

Но главным здесь был запах. Он витал в воздухе, осязаемый и манящий: сочное жаркое с розмарином, хрустящая корочка только что испеченного хлеба, терпкие ноты красного вина и сладкое, ванильное соблазнение от десертов. Этот ароматический коктейль щекотал ноздри и вызывал волчий аппетит.

Зал жил и дышал. Гости в вечерних туалетах образовывали живые, подвижные группы, сверкали улыбками. Между столами, словно лодочники в бурном, но вежливом потоке, скользили официанты в белых рубашках и черных жилетах. Веселый, хрустальный перезвон бокалов, поднимаемых для тоста, вплетался в общий гул, создавая музыку настоящего, беззаботного веселья.

Девушки, оказавшись на пороге этого пира, замерли на мгновение. Они переглянулись, без слов обменялись одинаковыми, чуть ошеломленными улыбками. И сделали глубокий вдох, вбирая в себя всю эту магию, весь этот шум, весь этот свет.

Вечер, обещавший быть просто корпоративом, уже превращался во что-то большее. Во что-то действительно незабываемое. Им так казалось, и безумно хотелось в это верить. Ведь Новый Год пора чудес.

На уютной сцене светло мерцали гирлянды, мягкий свет отражался от сверкающих шариков, развешанных повсюду. В зале царила тёплая атмосфера: коллеги толпились возле столов, в руках у многих были бокалы с шампанским и горячительными напитками.

Это была имитация Нового Года — ночью, но за несколько дней ДО. В преддверии полуночи ведущий медленно поднялся на сцену — в руках у него был аккуратно оформленный конверт с шпаргалками, а в глазах горел задорный огонёк.

— Дорогие друзья, — начал он, — наступает самый волшебный момент — время, когда не просто календарь меняет цифру, а меняемся мы сами. И неважно, что наш календарь немного спешит! Сегодня я хочу поделиться с вами одной сказкой. Историей о девушке по имени Светлана, которая в канун Нового Года попала в сказочный лес, загадала три желания и встретила настоящую любовь. Наивно? Возможно! Но Новый Год время чудес…

Голос ведущего стал мягче, тихо и вовлечённо он начал рассказывать. Атмосфера в зале словно потеплела, а люди, забыв о будничной суете, погрузились в волшебство новогодней сказки.

"Когда наступал канун Нового Года, Света — ощущала в воздухе особую магию. Всё вокруг светилось огнями и надеждой, а сердце ждало чего-то необычного. Она никогда бы не подумала, что именно в этот момент её ждёт настоящее приключение.

Шагнув за порог своего дома, она вдруг ощутила, что под ногами мягко заскрипела хрустящая земля, хотя вокруг не было ни снега, ни льда. Взгляд упал на лес, что простирался у края деревни — и он казался совсем иным, не таким как обычно, почти волшебным.

Сама не понимая зачем, девушка решила зайти туда, хотя в глубине души боялась. Лес был наполнен мерцающими огнями — словно тысячи звёзд заискрились на ветвях. Воздух был чист и прохладен, а вокруг звучали тихие мелодии, как будто сама природа пела свою новогоднюю песню.

Дальше вы должны представить себя на месте Светланы… — проникновенно выдохнул ведущий. И подруги, невольно взявшись за руки — представили…"

Ведущий сошёл со сцены, растворившись в полумраке, а его слова, всё ещё витали в воздухе, смешиваясь с дымкой от свечей и ароматом хвои. Подруги стояли у края зала, всё ещё держась за руки, словно за якорь в этом море волшебства. История про Светлану поселилась в них, как обещание.

Тихий голос Леночки прозвучал почти шёпотом:

— Я бы, наверное, испугалась… того леса. Но… и пошла бы. Обязательно пошла бы.

Кира молча сжала её руку в ответ. Её тёмные глаза были задумчивыми, будто она уже видела перед собой не сверкающий зал, а ту самую тропинку, усыпанную мерцающими огнями.

Внезапно свет в зале приглушили ещё сильнее, оставив лишь мягкое свечение гирлянд на сцене и трепетный свет свечей на столах. И из темноты, откуда-то справа, донесся звук. Негромкий, чистый, как лёд, переходящий в печальную и прекрасную мелодию. Это была скрипка.

Из полумрака на сцену вышел мужчина. Высокий, в классическом чёрном костюме, он держал у подбородка инструмент. Его движения были сдержанны и полны внутренней сосредоточенности. Он не смотрел в зал — его взгляд был обращён куда-то внутрь себя, или, может быть, в тот самый сказочный лес из истории. И он начал играть.

Музыка была не похожа на весёлые джазовые композиции, что звучали до этого. Это была снежная баллада — тоска по чему-то безвозвратно утраченному и одновременно надежда на чудо. Каждая нота была похожа на падающую снежинку: хрупкая, совершенная, тающая в душе. Звук скрипки обвивал зал, проникал сквозь разговоры, заставляя их стихнуть. Люди замирали с бокалами в руках, поворачиваясь к сцене.

Лина, не отпуская руки подруг, почувствовала, как по её спине пробежал холодок, не от мороза, а от чего-то иного. Она смотрела на скрипача, и её привычный, выверенный мир образов «идеального принца» вдруг дал трещину. В этом молчаливом человеке, в его полной самоотдаче музыке, была какая-то иная, глубокая красота. Красота, которая не укладывалась в её «список требований», но от которой почему-то перехватило дыхание.

И вот, когда мелодия достигла своей самой высокой, звенящей ноты, скрипач наконец поднял глаза. И его взгляд, тёмный и пронзительный, медленно, будто скользя по рядам замерших гостей, нашёл… Лину.

Он смотрел прямо на неё. Всего секунду. Может меньше секунды. Но этого было достаточно.

Музыка оборвалась на самой высокой точке, оставив в воздухе вибрирующую тишину. Скрипач легко, почти невесомо поклонился и так же бесшумно скрылся в темноте за кулисами.

Зал взорвался грохотом аплодисментов, смешанными с восхищёнными возгласами. Но Лина их почти не слышала. Она стояла, чувствуя, как щёки горят огнём, а в ушах до сих пор звенит та последняя, недоигранная нота.

— Ого, — выдохнула Кира, наконец отпуская её руку. — Вот это номер! Ты видела, как он смотрел?

Леночка тихо хихикнула, прикрывая рот ладошкой:

— Лина, да он в тебя влюбился с первого взгляда!

Лина не ответила. Она лишь машинально поправила прядь волос и сделала глоток из давно забытого бокала. Вода оказалась тёплой и безвкусной. Её внутренний, безупречно отлаженный компьютер выдавал сбой. «Богатый, нежадный, молодой, красивый…» А где в этом списке графа «играет на скрипке так, что останавливает время»? Увы, её нет. Эта сказка не для нее.

— Это просто часть программы, — наконец сказала она, и её голос прозвучал чуть более резко, чем она хотела. — Артистический прием. Не более того.

Но её взгляд всё ещё был прикован к той точке в темноте, где исчез музыкант. И сердце, вопреки всем доводам рассудка, отчаянно стучало в такт отзвучавшей мелодии.

Ведущий снова появился на сцене, улыбаясь и благодаря артиста, но магия уже была нарушена. Вернее, она не закончилась — она просто изменила вектор. И сосредоточилась теперь на одной высокой блондинке в изумрудном платье, которая вдруг с неожиданным жаром пожелала, чтобы шоу-программа поскорее закончилась и начались танцы. Где можно было бы потеряться в толпе. Или, наоборот, быть найденной.

Тем временем голос ведущего продолжал ткать свою невидимую паутину. Он звучал уже не из динамиков, а будто возникал прямо в воздухе, рядом с ухом каждого слушателя, заставляя кожу покрываться мурашками от воображаемого холода и дуновения ветра. Казалось, вот-вот, и на паркет упадет хрустящая под ногой ветка, а в лицо ударит колючая снежная поземка.

«…И вдруг на тропинке перед ней появился маленький светящийся зверёк…»

Лина, всё ещё пытаясь отогнать образ скрипача, машинально слушала сказку. Но когда прозвучали слова «три самых сокровенных желания», она невольно вздрогнула. Её собственный список — богатый, нежадный, красивый — внезапно показался плоским и безжизненным, как рекламный буклет. «Желания должны исходить от сердца», — сказал зверёк в истории. А откуда исходили её?

«…Хочу, чтобы моя семья всегда была здорова и счастлива…»

В зале кто-то тихо вздохнул. Кира незаметно провела пальцем под глазом. Лина вдруг с острой ясностью вспомнила маму, которая вчера звонила, спрашивала, тепло ли она оденется на корпоратив. Глупость. И от этой глупости в горле неожиданно встал комок. «Заполыхали огни… волшебное тепло…» — ворковал ведущий, и Лине на секунду показалось, что воздух вокруг действительно стал теплее.

«…Чтобы я нашла настоящее счастье и любовь…»

Леночка крепче сжала руки подруг. Лина встретилась с ней взглядом и увидела в её зелёных глазах тот же немой вопрос: «А какое оно, настоящее?» То, о чём говорила Кира — с какао и выпечкой? Или то, от чего только что замерло сердце у Лины — пронзительный взгляд в полумраке под звуки скрипки?

Ведущий сделал театральную паузу. Зал затаил дыхание, ожидая третьего, самого важного желания. И в этой тишине Лина вдруг поймала себя на мысли: а что бы загадала она? Не та, что строит карьеру и ищет идеального принца, а та, что сидит где-то глубоко внутри и боится бедности, одиночества, неидеальности?

«…Хочу, чтобы каждый, кого встречу, ощущал любовь и доброту».

Фраза прозвучала в тишине зала тихо, но с такой силой, что у многих вырвался непроизвольный вздох. Это было желание не взять, а дать. Не закрыть себя в крепости комфорта, а распахнуть её настежь.

И будто в ответ на эти слова, в реальном зале «Северной Звезды» снова заиграла музыка. Но уже не джаз и не скрипка. Из колонок полилась знакомая, бодрая мелодия — сигнал к началу официальной части, тостам и вручению премий. Волшебный лес, созданный голосом рассказчика, мгновенно растаял, как мираж.

Девушки вздрогнули, словно очнувшись от сна. Они были снова здесь: в шумном, ярко освещённом зале, среди коллег, где пахло дорогим парфюмом и жареным мясом.

— Ну что, — сказала Лина, первой опомнившись и беря в руки свой бокал с шампанским, который официант только что наполнил. — Похоже, сказка закончилась. Пора загадывать желания уже по-настоящему. Только, чур, — она попыталась вернуть себе привычную лёгкость, но в глазах ещё оставалась глубокая задумчивость, — без светящихся кроликов. Сами справимся.

Она подняла бокал. Кира и Леночка тут же последовали её примеру, звонко стукнувшись хрустальными краями.

— За нас! — хором сказали они, и в этот момент их единство снова ощущалась как самая прочная и реальная магия в этом мире, полном обещаний и иллюзий.

Но в глубине сознания Лины, как навязчивая мелодия, крутились два образа: пронзительные глаза скрипача в темноте и светящийся кролик, спрашивающий о самом сокровенном. И она с удивлением ловила себя на мысли, что ответить на этот вопрос ей сейчас было гораздо сложнее, чем полчаса назад.

Зверёк, словно комочек лунного света, подпрыгнул на месте, и его тихий голосок зазвенел чистой радостью:

— Твоё сердце полно света, Светлана. Теперь самое время встретить того, кто разделит с тобой твои мечты. Наполнит твою жизнь счастьем, подарит заботу и любовь.

Едва смолкли эти слова, тропинка впереди ожила. Из-за сосны, окутанной сияющим инеем, вышел он. Молодой человек, со спокойной, твёрдой поступью. В заботливом взгляде его серых глаз таяла зимняя стужа, а тёплая улыбка разливалась по лесу тем самым внутренним теплом, от которого на миг забываешь, как дышать.

Их взгляды встретились — и в этом простом соединении двух пар глаз для Светланы рухнула грань между сказкой и явью. Она поняла — вот он. Тот, о ком боялась даже мечтать, чтобы не спугнуть саму надежду.

Они медленно пошли навстречу, будто не сами, а их вела невидимая нить, натянутая между двумя сердцами. И когда между ними остался последний шаг, Светлану окутало чувство, которого она искала, кажется, всегда: безмятежная нежность и всеобъемлющий покой, как в детстве под маминым одеялом.

— Привет, я Алексей, — сказал он тихо, и его голос был похож на шелест снега, падающего с ветки.

— Я Светлана, — ответила она, и её собственная улыбка расцвела на лице сама собой, широкая и безудержная.

Они стояли под бесчисленными мерцающими звёздами, и весь мир — невозможный, невероятный — в этот миг обрёл кристальную ясность и подлинность. Это было начало. Начало новой сказки, где каждая строчка будет написана ими вместе.

Светлана посмотрела на Алексея, и её сердце вдруг забилось громко-громко, отчаянным барабанным боем в тишине леса. Это чувство было новым, незнакомым, но таким сладким и желанным, что дух захватывало.

— Ты часто гуляешь здесь? — не в силах молчать, и не зная, что сказать, выдохнула она. В её робком голосе, как в лесном ручье, звенело неподдельное волнение, которое было не скрыть.

— Каждый год в канун Нового Года прихожу сюда, — ответил Алексей, и его улыбка стала ещё теплее. — Верю, что настоящие чудеса происходят именно в такие моменты.

Они двинулись дальше по тропинке, которая теперь светилась мягким, фосфоресцирующим светом — будто сами снежинки и кружащие, вопреки морозу, светлячки ткали для них волшебный ковёр.

С каждым шагом Светлане становилось теплее — не только на душе, но и буквально коже, словно внутренний свет пробивался наружу. Первые, ещё робкие слова, тихие разговоры — всё казалось невероятно естественным и важным, будто они не знакомились, а вспоминали давно забытый общий язык.

— Ты веришь, что желания могут исполняться? — спросил Алексей, и в его вопросе не было ни тени иронии, только чистая, какая-то детская серьёзность.

— Теперь верю, — ответила Светлана, и её слова прозвучали как самая искренняя в мире клятва.

Тропинка вывела их на небольшую поляну. Трава здесь была усыпана мириадами крошечных искр, мерцающих, как рассыпанные по бархату алмазы. Это были огоньки чистого, ничем не омрачённого счастья.

Алексей бережно взял девушку за руку. Его пальцы были тёплыми и твёрдыми. И в этот миг, в этом простом прикосновении, Светлана ощутила полную, абсолютную полноту бытия.

И в тот самый миг, когда голос ведущего произнёс: «…она поняла, что невозможно желать ничего больше», — в реальном мире случилось нечто.

Ведущий на сцене плавно, на пониженных тонах, завершил рассказ. Возможно, он опустил детали, но для трёх подруг у стола это не имело значения. Они прожили каждую строчку этой истории изнутри, стали её безмолвными соучастницами. И финальные слова, донесшиеся со сцены, упали на благодатную почву:

— …Но помните: сказка не закончится на этих словах. Те, кто сейчас искренне, от всей души загадает свои три желания, могут так же, как и наша героиня, стать частью этой волшебной сказки и найти свой путь в тот самый лес чудес. Не важно во сне, или наяву. Главное — у вас появится шанс обрести желаемое!

Ведущий обвёл зал проникновенным взглядом, в котором читалась неподдельная вера в собственные слова:

— Пусть этот Новый год станет для каждого из нас началом новой истории, полной надежд, света и удивительных встреч!

Зал ахнул. Не громко, а сдержанно, как волна, набегающая на берег. Воздух наполнился сдержанным шепотом, лёгким, электризующим волнением и той особой атмосферой, когда граница между «возможно» и «невозможно» истончается до прозрачности. Настоящая сказка, та самая, в которую так страшно и так хочется верить, вибрировала в воздухе, готовая материализоваться для самого смелого.

А пока коллеги аплодировали, и звон бокалов, поднимаемых за исполнение желаний, сливался в один чистый, хрустальный аккорд — звук стартового пистолета, выпускающего в новогоднюю ночь самые сокровенные мечты.

ГЛАВА 3

Нарушил это хрупкое состояние ожидания чуда громогласный аккорд из колонок возвестивший начало официальной части. Директор в дорогом костюме уже поднимался на сцену, готовый произнести тост. Но Лина его не видела и не слышала. Её внимание, как стрелка компаса, вдруг снова рванулось в ту сторону, где час назад исчез скрипач.

И он появился. Уже не на сцене, а в самом зале, у дальнего стола, где сидела группа людей из отдела маркетинга. Он стоял, слегка прислонившись к колонне, с бокалом минеральной воды в руке, и смотрел прямо на неё.

Теперь при полном свете его лицо было видно ясно: не классически красивое, но с резкими, волевыми чертами, которые смягчали внимательные, усталые глаза. И в этих глазах не было ни артистического жеста, ни игры. Было просто… внимание. Как будто он тоже услышал окончание той же сказки, загадал желание и теперь искал в зале лицо той, кто станет его воплощением.

Лина почувствовала, как кровь ударила в виски. Это было неловко, не по сценарию этого вечера. Она потянулась за бокалом, чтобы сделать вид, что пьёт, но рука дрогнула, и капля шампанского упала на белую скатерть, расплывшись жёлтым пятном. Проклятье.

Кира, заметившая её взгляд, тихо присвистнула.

— Опа, — прошептала она, не отводя глаз от скрипача. — Кажется, твой кролик не просто так светился. Смотри-ка, он пошёл.

Незнакомец, попрощавшись кивком с коллегами у стола, медленно, но уверенно начал прокладывать путь через толпу. Он не шёл прямо к ним, его маршрут был зигзагообразным, но вектор был очевиден.

Леночка заерзала на стуле, её глаза загорелись азартом.

— Лин, дыши! — зашипела она. — Он же просто… ну, может, воду хочет попросить.

Но он не просил воды. Он остановился в метре от их стола, поймав взгляд Лины. И улыбнулся. Не широкой голливудской улыбкой, а лёгким, чуть кривоватым движением губ, от которого в уголке глаза образовалась маленькая, тёплая морщинка.

— Простите за бестактность, — сказал он. Его голос оказался тихим и низким, без следов театральности, каким она его почему-то ожидала. — Я не могу не спросить. Вы… вы не та самая Светлана из только что рассказанной сказки?

Он произнёс это так естественно, с такой лёгкой иронией над самим вопросом, что напряжённость вмиг спала. Лина почувствовала, как её собственная ответная улыбка рождается где-то глубоко внутри, прежде чем коснулась губ.

"Собственно, если он кролик… То… Где тогда… Брр…" Лина едва сдержалась, чтобы не помотать головой в попытке стряхнуть из нее глупые мысли.

— Нет, — ответила она, и её голос звучал твёрже, чем она ожидала. — Я Лина. А вы, выходит, тот самый Алексей, что бродит по волшебному лесу в канун Нового Года? Или всё же кролик? Вестник исполнения желаний?

— Увы, лес сегодня ограничивается этим залом, — он сделал шаг ближе, и теперь она видела, что серые глаза, которые издали казались тёмными, на самом деле были цветом зимнего неба перед рассветом. — А я — просто Артём. Скрипач, которого наняли разбавить скуку корпоратива до того, как директор начнёт рассказывать про квартальные планы вашей компании.

— Вы прекрасно справились, — от души похвалила Кира, и в её голосе звучало одобрение. — Со скукой покончено. Окончательно.

Артём кивнул ей, но взгляд его вернулся к Лине.

— Ваше платье… изумрудного цвета. На сцене, в темноте, я видел только его. Оно светилось, как… ну, как тот самый светлячок в той глупой истории. Извините, если это звучит странно.

— Не странно, — выдохнула Лина, и это была правда.

В этот момент ничего не казалось странным. Ни его слова, ни бьющееся сердце, ни то, что подруги смотрят на них, затаив дыхание, как на самый увлекательный спектакль.

Директор на сцене громко чокнулся с кем-то бокалом, и прокашлялся призывая к вниманию. Начиналась официальщина. Но в их маленьком мирке у стола время, казалось, снова замедлило ход.

— Значит, вы не верите в новогодние чудеса, Артём? — спросила Лина, поднимая бровь.

Ее действительно покоробило из-за его формулировки — "глупая".

Он на секунду задумался, его взгляд скользнул по её лицу, по серьгам с бирюзой, по ещё не высохшему пятну от шампанского на скатерти.

— Знаете, я верю в резонанс, — сказал он наконец. — Когда две ноты, взятые отдельно, ничего особенного из себя не представляют. Но вместе… они создают аккорд. Иногда — диссонанс. А иногда — нечто совершенно новое. Вот во что я верю. А вы?

Лина не успела ответить. Рядом раздался весёлый, слегка подвыпивший голос их коллеги Олега — того самого, чей голос она пародировала в лифте:

— Лина! А ты где пропадаешь? Все ищут тебя, чтобы выпить за наш лучший юридический отдел!

Волшебный пузырь лопнул. Реальность ворвалась шумом, светом и обязанностями. Лина на мгновение растерялась, но Артём лишь слегка кивнул, понимающе.

— Кажется, ваша сказка требует перерыва на суровые будни, — сказал он. И прежде чем она что-то успела сказать, он аккуратно вынул из внутреннего кармана пиджака не визитку, а обычный, чуть помятый билет. На нем было написано: «Джаз-клуб «Эквилибр». 28 декабря. 22:00». Он положил его рядом с её бокалом.

— На случай, если вам вдруг захочется послушать ноты по отдельности. Без квартальных отчётов в качестве аккомпанемента.

И, кивнув на прощание всем троим, он так же легко растворился в толпе, как и появился.

Лина смотрела на билет. Простая бумажка. Ни имени, ни телефона. Только адрес, дата и время. И целый мир возможностей. Выбор. Сложный выбор.

— Ну что, — прошептала Леночка, обнимая её за плечи. — Похоже, желания всё-таки работают. Даже без светящихся кроликов.

Лина взяла билет в руки. Бумага была чуть тёплой от его прикосновения. Она подняла глаза и встретилась взглядами с подругами. В глазах Киры — одобрение и тихая надежда. В глазах Леночки — восторг и любопытство.

Директор на сцене провозглашал тост за процветание компании. Лина подняла свой бокал вместе со всеми. Но про себя она пила за другое. За резонанс. За ту самую, незнакомую ещё мелодию, которая только что началась. По крайней мере она так думала.

Тем временем снова на сцене оказался ведущий.

— Три желания… — задумчиво, как эхо, повторила Лина слова ведущего, и в её глазах вспыхнул азартный огонёк. — Девчонки, слабо? Ровно по три! Но так, чтобы от души!

Задача оказалась не из простых. Это вам не судорожно шептать что попало под бой курантов. Тут требовалось подойти с чувством, толком, расстановкой. В памяти всплыла детская книжка, где говорилось: желание должно быть чётким, как удар хрусталя о хрусталь, но кратким, без лишних подробностей. Нельзя предписывать судьбе путь — только указать цель.

И — о чудо! — первое желание у всех троих совпало, будто их души в унисон вздохнули: "здоровье близким". Тихое, почти молитвенное. Неизмеримое. Разве поймёшь, исполнилось оно или нет? Хронические болезни, может, и не отступят, но станут протекать легче. А те, что могли прийти — кто знает, быть может, так и не проявятся.

Второе желание Лина сформулировала коротко, как пароль в новую жизнь: "обрести любовь и счастье". Она не стала расписывать, какое оно, это счастье. Не требовала конкретного источника. Доверилась.

Третье… Она осознала с лёгким удивлением, что повторила путь героини сказки: вроде бы всё уже есть. И тогда её внутренний голос, тихий и тёплый, подсказал: "всем благополучия, хотя бы по чуть-чуть".

Кира вторым пожелала "семейного счастья", окутанного запахом выпечки и детским смехом. Третьим — "карьерного роста", чтобы её упорство наконец получило достойную оправу.

Леночка, задумавшись о втором, вдруг ясно увидела перед собой младшую сестрёнку Алёнку с её зелёными и отнюдь не наивными глазами. Она была полна амбиций и гналась за золотой рыбкой, как и Лина. Памятуя о первом браке подруги, Лена ни за что не пожелала бы такого сестре. И потому загадала "ей счастья обрести". Себе же то же самое — но это было уже третье, сокровенное, которое она прошептала так тихо, что услышали, кажется, только ангелы-хранители.

А вечер в «Северной Звезде» тем временем набирал силу, превращаясь в бурлящий котёл эмоций. Ведущий Алексей оказался виртуозом — его конкурсы были живыми, как всполохи северного сияния, непредсказуемыми и увлекательными.

Лина, как всегда, блистала, становясь солнцем, вокруг которого вращалось веселье. Она заражала всех своей энергией, и подруги, подхватывая её запал, раскрывались, как бутоны под утренним солнцем.

В игре на ассоциации именно Леночка, преодолев смущение, выдала такие неожиданные, искромётные ответы, что зал взорвался смехом и аплодисментами. Её остроумие, долго дремавшее под грузом неуверенности, покорило всех. И она сама, чувствуя волну всеобщего одобрения, расправила плечи, обретая невиданную лёгкость.

Кира же стала настоящей душой танцпола. Когда зазвучал ретро-хит, её неудержимая энергия, как весенний паводок, увлекла за собой даже самых закостенелых и стеснительных. Она с улыбкой тащила в круг коллег, и под её заводной смех забывались все офисные ранги и условности.

Даже Лена, поддавшись общему настроению и мягким подначкам ведущего, пустилась в пляс. А когда на её голову водрузили шутливую «корону» из гирлянд, она зарделась, засмеялась — и в её смехе, в расправленных плечах, подруги увидели ту самую, давно утерянную уверенность.

Особенно трогательным был конкурс парных танцев. Кира с коллегой из IT-отдела двигались настолько слаженно и гармонично, что, казалось, рассказывали без слов целую историю. На мгновение в сердце Киры мелькнула надежда: «А вдруг?..» Но взгляд, скользнувший по его руке, заметил бледную полоску на безымянном пальце — молчаливый знак чужого обещания. Она лишь чуть печальнее улыбнулась и продолжила танец.

Алексей-ведущий творил магию атмосферы. Его юмор был тёплым и деликатным, поддержка — ненавязчивой и точной. Когда Леночка вышла в центр зала для финального поклона, и зал взорвался овациями, стало ясно как день: истинная красота женщины — не в стандартах фигуры, а в сиянии уверенности во взгляде и внутренней грации. Можно быть «идеальной» и скованной, а можно — «колоритной» и лучезарной королевой, перед очарованием которой все меркнет.

Его тосты, мудрые и с лёгкой иронией, заставляли улыбаться и задумываться одновременно. Придуманные им розыгрыши сплавляли разрозненный коллектив в одну большую, шумную, дружную семью, покруче любых психологов.

Этот вечер стал живым воплощением загаданных желаний — ещё не исполненных, но окружающие уже поверили в возможность чуда. Он подарил не просто веселье, а ощущение истинной, звенящей радости, которая рождается только там, где есть доверие, дружба и шаг навстречу своему настоящему «я». И где-то в кармане изумрудного платья, на всякий случай, лежал смятый билет в джаз-клуб «Эквилибр» — тихое эхо от другого, несказочного, но такого же волшебного резонанса.

Предвкушение ночи, тяжелое и сладкое, как хмель от шампанского, ещё висело в воздухе, но корпоратив уже выдыхался. Холод, терпеливый и настойчивый, подкрадывался к самым дверям ресторана, пробираясь сквозь щели. Но внутри всё ещё держалось затепленное островок — пламя свечей дрожало в такт последним смешкам. Гирлянды мигали устало. Музыка сменилась на тихую, фоновую.

Девушки, словно прощаясь обменивались тёплыми, немного неловкими объятиями с коллегами. Улыбки на их лицах были уже не такими яркими, а смягчёнными усталостью и душевной теплотой. Ведущий Алексей, стоя у порога, махал на прощание рукой и кричал что-то об обязательном повторении, и в этот миг ему действительно хотелось верить.

Одевались они быстро, в привычной, отлаженной суете, перебрасываясь шутками и перепроверяя сумочки. Лина накинула свою бежевую шубку, и та, распахнувшись, тут же зажила своей собственной жизнью, развеваясь в такт её уверенным шагам. Кира закуталась в васильковое пальто, тщательно, почти с нежностью, завязав шарф. Леночка утонула в объятиях своего верного пуховика, как в коконе.

Их вытолкнуло на улицу не просто окончание вечера, а непреодолимое желание продлить его магию. Несмотря на тихий, бесконечный снегопад, воздух казался удивительно мягким, почти тёплым — возможно, от внутреннего жара. Опьяненные не столько алкоголем, сколько самой атмосферой случившегося чуда, они без слов поняли друг друга и свернули в сторону парка, подчиняясь зову ночного города.

Это был тот момент когда Лене позавидовали, ведь она была в удобных теплых сапожках, а не балансировала на шпильках.

Преображённые аллеи встретили их немым сиянием. Каждая ветка, каждый куст были опутаны светящимися нитями, фигурки оленей и снеговиков стояли как заворожённые стражи в синеве снега. Набережная была чёрным зеркалом, в котором тонули и переплетались золотые и алые отражения фонарей и гирлянд. Они шли, болтая о пустом и о важном, смеясь над курьёзами вечера, и внезапно замолкали, поглощённые величественным спокойствием, следя, как крупные, пушистые снежинки тают на руне Лининого меха.

Когда холод наконец пробрался сквозь слои одежды к самой коже, они вызвали такси. Салон, пахнущий чистотой и ароматизатором с запахом «морозная свежесть», стал их тихой, тёплой пещерой. Сперва вышла Лина. Она обернулась у подъезда своего дома, её силуэт в свете фонаря был элегантен и немного уязвим без привычной ауры уверенности. Она помахала рукой, и её улыбка в полумраке была обещанием продолжения.

Следом, обняв Леночку на прощанье так крепко, что хрустнула молния на пуховике, вышла Кира, растворившись во дворе своего дома.

Машина тронулась к последней точке маршрута. Когда она остановилась, Леночка вышла, и не чинясь уютно подтянула шарф до самых глаз.

— Спокойной ночи, — сказала она водителю, и её голос, тихий и искренний, прозвучал как последняя, тёплая нота этого длинного, невероятного вечера.

Дверца захлопнулась, такси уплыло в белую муть снегопада, а она осталась стоять на тротуаре, глядя на тёмные окна их семейного таунхауса. В кармане её пуховика лежала смятая бумажная «корона» из гирлянд, а в груди тихо пело что-то новое, незнакомое и очень тёплое.

Ночь, которая должна была стать просто праздником, подарила нечто большее — ощущение начала чего-то нового. И это начало, такое хрупкое и настоящее, пахло морозом, хвоей и далёкой, едва уловимой надеждой.

Ночь, густая и бархатистая, уже укутала город, когда последние огни в окнах домов, где заснули три подруги, погасли. Но в «Северной Звезде» жизнь ещё тлела. После шумного отплытия основной массы гостей в зале осталось лишь несколько островков приглушённого света и тихая, доверительная атмосфера.

Здесь собрались не просто гости, а особая каста — те, чьё расположение было капиталом. Среди них, как скала среди волн, выделялся владелец крупной строительной компании. Его элегантная уверенность была не напускной, а врождённой, как дыхание. Костюм, сшитый безупречно, лишь оттенял, а не создавал его статус. За столом сидели и другие — влиятельные, сдержанные, с лицами, привыкшими скрывать мысли.

Алексей, дождавшись, когда затих последний топот в гардеробе, наконец позволил себе расслабить профессиональную улыбку. Теперь он был не ведущим, а хозяином — и ресторана, и успешной ивент-компании, чьими услугами эти люди пользовались трижды в год, а то и чаще. Это была не работа, а искусство инвестиций в отношения.

Вечер перетек в новую, интимную фазу. Выдержанное вино лилось в бокалы, разговоры — от стратегий рынка к философии жизни, от новых проектов к старым, проверенным анекдотам. Именно в этой камерной атмосфере кто-то — Алексей уже и не вспомнил кто — предложил сменить обстановку.

И вот уже пар от чаши бассейна смешивался с дымком сигар в полумраке приватной сауны. Здесь, в тепле и полутьме, исчезли последние формальности. Звучали истории — смешные, поучительные, откровенные. Алексей, обычно дирижирующий событием, наконец мог просто слушать, чувствуя, как прочный фундамент доверия закладывается между людьми.

Он уезжал на рассвете, когда город только начинал пробуждаться от ледяного забытья. Его спутники по вечеру изрядно повеселились, но сам Алексей держался на той внутренней подпитке, что даёт успешно выполненная сложная работа.

ГЛАВА 4

Дом встретил его гулкой тишиной.

Он думал, что сон навалится мгновенно. Но стоило закрыть глаза, как перед внутренним взором всплывали образы вечера.

Чаще всего — группа из трёх девушек. Яркая, смеющаяся блондинка в изумрудном, её смуглая, лучезарная подруга и та, рыжая, что в конце вечера танцевала с таким удивительным, освободившимся изяществом. Между ними была какая-то особая химия — не показная дружба для соцсетей, а что-то настоящее, прочное. И почему-то ему страстно хотелось верить, что они так же искренне, от всей души, могли бы пожелать счастья и ему. Как та наивная героиня его же сказки.

Усталость, накопленная за шесть долгих лет — не физическая, а душевная, от бесконечных игр с алчными взглядами, от масок, которые надевают женщины, видя не его, а его счета и статус «завидного холостяка», — давила на виски.

Сегодня, впервые за долгое время, он сам позволил себе поверить в сказку. Захотел попасть в тот самый лес.

Но что загадать? Кроме любви. Любви простой, без требований, без расчёта. Чтобы было неважно — в коттедже с панорамными окнами или в покосившейся деревенской избе. Лишь бы вместе.

Его давняя, почти детская мечта всплыла с новой силой: встретить девушку, будучи для неё никем — обычным ведущим, скрипачом, кем угодно. Пригласить её в ту самую заброшенную избушку в деревне, которую он втайне купил и медленно восстанавливал. И лишь потом, когда всё будет настоящим, открыться. Чтобы она полюбила не принца из сказки, а человека.

И тут, в тишине его собственных мыслей, будто отголосок недавнего разговора в сауне, прозвучал голос одного из гостей, опытного, циничного и обаятельного дельца. Алексей вспомнил его слова, сказанные с усмешкой под аккомпанемент льющегося виски:

— Всё это, конечно, прекрасно, Алексей, ваши сказки про лес. Но жизнь-то проще. Наличие брачных отношений, — гость многозначительно постучал пальцем по обручальному кольцу на своей руке, — вовсе не запрещает получать удовольствие от… мимолётных встреч. От лёгкого флирта, от искры в глазах красивой незнакомки. Это как десерт после сытного ужина. Необходимо для полноты вкуса жизни.

Эти слова, такие чуждые его сегодняшней, почти болезненной жажде чего-то настоящего, повисли в памяти неприятным осадком. Это был другой полюс — полюс расчёта и потребления, где даже чувства превращались в валюту.

«Нет, — почти вслух подумал Алексей, глядя в темноту потолка. — Не десерт. Не мимолётная искра».

Ему вдруг с невероятной ясностью захотелось именно того, о чём безмолвно говорила языком тела рыжеволосая девушка на сцене, — чтобы его приняли таким, какой он есть. И того, о чём в тайне мечтала брюнетка в синем платье, — простого тепла, которое можно почувствовать каждой клеточкой. Он достоверно не знал об их мыслях, но ему так казалось.

А что, если его потенциальная возлюбленная и правда была на том корпоративе? Смотрела на него, слушала его сказку? Держала в руке его же билет, оставленный на столе блондинке в изумрудном? Нет, никто из этих девушек не привлёк его внимания, только их душевное отношение друг с другом и искренность.

Алексею было неудобно перед Линой. Ведь он по просьбе товарища провернул эту аферу с гримом и сменой костюма, в роли скрипача Артема. Товарищ попросил проверить девушку. Он сделал свое дело, но в душе остался неприятный осадок. Ведь глядя на этих троих он сам начинал верить в чудо. И даже загадал желание…

Эта мысль, одновременно пугающая и невероятно волнующая, стала последней перед тем, как сознание потонуло в мире грёз. А где-то на столе в прихожей, среди ключей, лежал тот самый скомканный билет. Он знал — для товарища это было не приглашение к мимолётной встрече. А скорее, тихое, рискованное начало совсем другой, совсем нерасчётливой истории.

Тяжёлая дверь пентхауса закрылась за Линой с тихим щелчком, отсекая шум города и оставляя её в царстве безупречной тишины. Она прислонилась к косяку, позволив себе глубокий, полный выдох, на котором из неё, казалось, вышло всё напряжение вечера.

Воздух здесь пах привычно — дорогим паркетом, едва уловимыми нотами её духов и пустотой, которую не могли заполнить даже самые роскошные вещи.

Сбросив шубку, она оставила её небрежно лежать на кресле, как сброшенную маску, и босиком подошла к панорамному окну. Город внизу был холодным, сияющим феерией. Мириады жёлтых и белых огней выстраивались в строгие геометрические линии, подчиняясь чьей-то невидимой воле. Красиво. Безопасно. Предсказуемо.

В душе клубилась странная, двойственная муть. Удовлетворение от безупречно сыгранной роли смешивалось с мягкой, но настойчивой грустью, как после громкого, но бессмысленного спектакля. Вечер задел что-то глубокое, потаённое, те самые струны, которые она тщательно настраивала на деловой, бесчувственный лад.

Внутри бушевала гражданская война. Одна часть, отчаянная и романтичная, кричала из самого сердца: «Доверься! Поверь снова! Иначе зачем всё это — эти шпильки, этот пентхаус, эта безупречная карьера? Иначе зачем жить?»

Другая часть — выкованная из горького опыта, закалённая предательством и циничная до мозга костей — отвечала ледяным шёпотом: «Не меняй правил. Ищи того, кто обеспечит стабильность, комфорт и достаток. Сердце — ненадёжный союзник».

Настоящая любовь казалась ей сказкой для инфантильных девочек. А она была взрослой женщиной, уставшей от несбыточных мечтаний. Развод оставил не просто шрамы — он перепахал всю её внутреннюю карту. Тот мужчина, казавшийся надёжной скалой, оказался зыбучим песком, и она чуть не утонула.

Теперь её мир держался на трёх китах: осторожность, расчёт, самодостаточность. Брак научил её ценить комфорт, и теперь она хотела партнёра, который не просто разделял бы эти ценности, а приумножал их.

Готовясь к корпоративу, она повторяла про себя мантру: «Уверенность и холодный расчёт». Каждый взгляд, каждое слово должно было работать на стратегию. А вдруг там, среди коллег и партнёров, окажется идеальный кандидат на вакантную должность «супруг»?

Но под толщей этого льда тлел уголь другой, постыдной мечты. Мечты о том, кто смог бы сломать эти барьеры. Не потребовать жертв, а преодолеть её страхи. Доказать не словами, а делом, что любовь — не сказка, а реальность, которую можно ощутить.

И теперь, в тишине своей золотой клетки, её грызло упорное чувство опустошения. Всё шло по плану. Она была безупречна. Ловила восхищённые взгляды. Но…

Но в какой-то момент дала слабину. Сорвалась. Позволила себе быть не «той самой Линой», а просто — Линой. Раскованной, смеющейся, уязвимой. Когда Кира и Лена тащили её в танцевальный круг. Когда она ловила на себе взгляд скрипача. Когда принимала тот дурацкий бумажный билет.

Именно это и пугало больше всего. Её истинная, спрятанная сущность была обнажена. Ненадолго. Всего на одну ночь. План был сорван ведущим, подругами, этой нелепой сказкой про лес и три желания.

Она подошла к мини-бару, налила в хрустальный стакан чистой воды. Её отражение в тёмном стекле шкафа было красивым и чужим.

«И всё же…» — подумала она, глядя на своё лицо.

И всё же ей не было жаль. Потому что в тот момент, когда она сбросила доспехи, ей было хорошо. По-настоящему, по-детски, глупо хорошо. И этот вкус — вкус искренней, неконтролируемой радости — оказался слаще любого расчётливого триумфа. Он висел в памяти, как тот самый мелодичный диссонанс скрипки, нарушающий идеальную, но такую безжизненную гармонию её существования.

Она сделала глоток ледяной воды, поставила стакан. Завтра будет новый день. Можно будет снова надеть маску, выровнять график, проверить счета. Но где-то внутри, как тот самый смятый билет в кармане шубки, уже поселился крошечный, неподконтрольный вирус надежды. Вирус, против которого у её холодного расчёта не было иммунитета.

Воспоминание нахлынуло, острое и чувственное. Атмосфера праздника — не просто веселье, а сменившаяся химия воздуха. Свет приглушался до интимного полумрака, музыка нарастала, становясь гуще, ритмичнее. Люди вокруг начинали растворяться в этой общей пульсации: вкрадчивый флирт, смущённый смех, случайные прикосновения.

Всё это будило что-то глубинное, первобытное, что Лина годами держала на строгом поводке. Её внутренняя «леди самоконтроль» сжималась в холодный комок, требуя не поддаваться, не растворяться в этом всеобщем хороводе безумия. Но даже гранит даёт трещины.

И вот он — тот самый перерыв, когда она подошла к бару за бокалом вина. И увидела. На другом конце зала. Мужчину. Он не просто выделялся — он словно излучал собственное силовое поле: обаяние, исходящее от лёгкой, уверенной улыбки, и взгляд…

Взгляд, который казалось, видел не её безупречный образ, а что-то за ним. Что-то настоящее. Сердце на мгновение остановилось, замерло в груди. И тогда, на корпоративе, пронеслась дикая, запретная мысль: «Может, это он? Тот самый из загаданного желания?»

Сейчас, в тишине своего дома, она снова возвращалась к этому образу. Вспоминала, как её взгляд цеплялся за его безупречную осанку, за костюм, сидящий на нём так, будто он родился в нём, а не надел. Это был идеальный эскиз «кандидата». Идеальный.

Воскресенье она посвятила ритуалу приведения всего в порядок: жёсткая тренировка, бассейн, релаксация. Надо было вернуть себе форму — и физическую, и ментальную, и моральную. Собрать рассыпавшиеся мысли обратно в безупречный пазл.

Но понедельник всё опрокинул вверх дном. Работа обрушилась лавиной дел, отчётов, звонков. И в самый разгар этого бума, в поле её зрения, как метеор, ворвался ОН. Совершенно не тот. Не из того мира. Но…

Молодой автослесарь, пришедший по делам фирмы. И он был… залипательным. Словно сошёл со съёмочной площадки фильма с рейтингом восемнадцать плюс, где главный критерий — первобытная привлекательность.

Слегка взъерошенные русые волосы, крепкая, мощная шея, серая косуха, небрежно наброшенный толстый шарф. Джинсы, облегающие ноги с той самой, здоровой, рабочей мускулатурой… Лина сглотнула комок, внезапно вставший в горле. Это был не эскиз. Это была грубая, выпуклая, осязаемая реальность.

Та самая, которую хотелось потрогать прямо здесь и сейчас…

Она сама не заметила, как вышла из кабинета, забыв о своей суперсовременной кофеварке, и направилась к общественному автомату в холле. Туда, где стоял ОН. И почувствовала его запах. Простой, мужской, «самцовый» — другого слова её изощрённый лексикон подобрать не мог. Это был запах кожи, металла, морозного воздуха и чего-то глубоко земного. Если правда, что самки выбирают по запаху, то этот индивид… был определённо её.

А потом он заговорил, перебрасываясь шутками с девчонками из отдела продаж. Тембр его голоса — низкий, немного хрипловатый, будто простуженный ветром, — ударил по ней физически. Ноги едва не подкосились, а внизу живота разлилась тягучая, всепоглощающая волна жара.

«Да что это со мной?!» — в панике пронеслось в голове. Её, всегда расчётливую, всегда контролирующую каждую позу, каждый вздох даже в минуты близости, вдруг накрыло с головой от простого присутствия незнакомца. Она всегда поворачивалась «правильной» стороной, скрывала «некрасивые» эмоции. А сейчас тело взбунтовалось, живёт своей, дикой необузданной жизнью.

Он что-то болтал, не обращая на неё ни малейшего внимания. Лина впитывала звук его голоса, понимая, что надо бежать. Срочно. Пока не опозорилась. Но ноги стали ватными, приросли к полу. Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучал набат, в глазах плясали яркие круги. Даже горьковатый аромат кофе не мог перебить ЕГО запах, стоявший в воздухе, как вызов.

Разум твердил: это не то, что тебе нужно. Никакой финансовой стабильности. Никакого намёка на успешность, богатство, комфорт. Сплошные красные флаги. Возможно он вообще альфонс!

Но Лина стояла. Как приклеенная. Впитывая его голос и этот пьянящий, опасный запах. Пока он, небрежно кивнув девчонкам, не развернулся и не ушёл, даже не взглянув в её сторону.

Кажется, впервые за всю её взрослую жизнь мужчина ушёл, не заметив её. Её безупречного образа, её платья из последней коллекции, её статуса, её силы. Он просто… ушёл. Оставив её одну в холле, с недопитым кофе и с хаосом, бушующим внутри, от которого не было ни спасения, ни лекарства.

В тот день она свалила с работы буквально по его следам. Не для того, чтобы пуститься в погоню — нет. Чтобы спастись. Укрыться в стерильной тишине своего пентхауса и попытаться собрать осколки собственного самообладания.

Это был уже второй срыв подряд. Сначала — сознательный, почти терапевтический, когда она отпустила контроль с подругами. Но сейчас? Это было похоже на короткое замыкание в идеально отлаженной системе. Тело вспомнило, что оно живое, и взбунтовалось.

Следующее утро встретило привычной, оглушающей суетой. Мир, неумолимый и деловитый, крутился в предновогоднем вихре, и её душевные терзания были в нём не более чем песчинкой.

Коллеги украшали мониторы гирляндами, шептались о меню и подарках. Лина вцепилась в привычный ритм как в спасательный круг. Надо было оставаться сильной. Недоступной. Дать слабину здесь, в цитадели её достижений — значило вычеркнуть себя из лиги, к которой она с таким трудом пробивалась. Стать «неформатом». На это она пойти не могла.

И всё шло хорошо, пока, проходя мимо окна с видом на центральную площадь, она не замерла. Внизу, выйдя из чёрного автомобиля, появился ОН.

Не вчерашний самцовый слесарь, а другой — высокий, выточенный, как скульптура. Дорогой костюм облегал идеальную осанку, взгляд спокоен и всевидящ, на безупречной руке — лишь печатка на указательном пальце. Всё в нём кричало: я идеал. И тут память, как удар током, вернула ей тот же силуэт на корпоративе. Он был там! А она, ослеплённая скрипачом и своей же раскованностью, проворонила его!

Мысли заработали с бешеной скоростью. Нужны данные. Сводки. Её должность открывала нужные двери. Максим Демидов. Имя гремело не только в городе. Один из самых завидных холостяков страны, наследник империи, филантроп, мечта падких на статус женщин. Сердце ёкнуло — не от страсти, а от азарта охотницы, увидевшей самую ценную дичь.

«Надо брать!» — мысль прозвучала как приказ самой себе. И она принялась выстраивать стратегию — точную, многоходовую, с расчётом на каждый его возможный ход.

Их следующая встреча была подарком судьбы — деловое мероприятие, где её присутствие как юриста было необходимо. Его появление в зале ощущалось физически, будто воздух сгустился и зарядился статикой. Его взгляд нашёл её, задержался на доли секунды дольше положенного. И в этой задержке для неё расцвела целая вселенная надежды.

Он общался с ней непринужденно, с лёгкой, интеллигентной иронией. Она ловила каждое слово, выискивая в них намёки, двойные смыслы. Хотелось верить, что чудо материализуется вот так, строго по её плану. Но из глубин подсознания выползал холодный червячок сомнения: «Не поддавайся иллюзиям».

Встречи участились. Непреднамеренные. Случайные до безобразия.

Близился Новый Год, а их танец оставался странным, почти бесплотным менуэтом. То сближение — общий смех над остроумной шуткой, то отступление — вежливая, ледяная дистанция.

Его уверенность создавала эффект неприступной крепости. Его загадочность загоняла Лину в лабиринт догадок, где она сбивалась с пути. Однажды она прочитала о нём в статье: «Меценат передал миллион приюту для животных». Эта новость добила её окончательно. Казалось, пазл сложился: успешный, красивый, добрый, и явно не жадный. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

И именно эта «идеальность» начала её терзать. Комплекс, едкий и унизительный, поднял голову. Кто она рядом с ним? Всего лишь начальник юридического отдела в партнёрской фирме. Умная и амбициозная, да. Но в его мире такие, как она — лишь фон, статистки, мечтающие «зацепиться». Сколько их кружило вокруг этого светила?

Между ними завязалась изнурительная игра без правил и без ясной цели. Ни намёка на близость, но много разговоров — откровенных, странно доверительных. Она, всегда такая осторожная, позволила себе окунуться в эту иллюзию с головой. Поверила в сказку про порядочного принца, который не спешит, потому что ценит. Доверилась.

И совсем не подозревала, что реальность, которую она так тщательно выстраивала в своих планах, уже готовила для неё сюжет, где не было места ни для её расчётов, ни для этого выточенного из глянца идеала. Где главную роль предоставят кому-то совсем другому.

ГЛАВА 5

Обычно её дни были расписаны с точностью до минуты — деловые встречи, тренировки, салоны. И сегодня, после всей этой череды событий, выбивших почву из-под ног, она решила устроить себе терапию — классический, безотказный шопинг. Обновить гардероб, порадовать себя чем-то ярким.

В мыслях уже мелькали образы: платья цвета спелого персика, сочного коралла, лазурной бирюзы — те самые оттенки, что всегда заставляли её чувствовать себя победительницей.

Но едва она переступила порог роскошного торгового центра, что-то пошло не так. Не желание, а странное, тягучее сопротивление возникло изнутри, словно невидимая рука мягко, но настойчиво тянула её назад.

Лина отмахнулась от этого чувства, как от назойливой мухи, и двинулась к привычным бутикам. Однако с каждым шагом нарастало гнетущее чувство пустоты. Платья, что обычно манили её, как огоньки, теперь висели безжизненно, словно снятые с манекенов тени. Они были красивы, но абсолютно бессмысленны.

— Лина Михайловна, добрый день! У нас как раз новое поступление в вашей палитре! — почтительно приветствовала её менеджер в любимом магазине.

Консультант с ловкостью фокусника демонстрируя те самые оттенки: персиковый, коралловый, бирюзовый.

Лина взяла в руки шелковое платье цвета морской волны. Ткань была безупречна. Но пальцы не ощущали привычного трепета, в душе не отзывалось эхо восторга.

В сознании и восприятии происходили странные метаморфозы.

Она смотрела на вещи, а видела что-то другое. Может, сугробы за окном набережной? А может, тёмную жидкость в чашке кофе из общественного автомата в их офисе.

Даже выгодные акции не могли пробудить в ней того азартного огонька, что раньше заставлял скупать половину коллекции.

«Что со мной? — с холодным удивлением поймала она себя на этой мысли. — Я же всегда это любила…»

Что-то внутри сломалось, сместились полюса восприятия. И прежние радости, эти надёжные, проверенные костыли для души, вдруг перестали работать.

С лёгким, но неприятным чувством растерянности она покинула сияющие залы. Внутренняя пустота, поднявшаяся в магазинах, не отпускала её и на холодных ночных улицах.

«Почему? — терзал её внутренний вопрос. — Почему то, что всегда меня спасало, теперь вызывает лишь тоску?»

Город молчал, засыпанный снегом.

Механически поправляя прядь волос, вырвавшуюся из-под капюшона, взглянула на своё отражение в витринном стекле. И за ним… Максим Демидов, собственной персоной, стоял у стойки её любимой кофейни, отдавая распоряжение бариста. Он был воплощением той самой, правильной жизни: безупречное пальто, осанка монарха, лёгкая небрежность в жестах, которая стоит миллионы.

«Опять он…» — мысль пронеслась не с холодным расчётом, а с непроизвольным, приятным трепетом.

Мужчина обернулся, будто почувствовав её взгляд. Их глаза встретились сквозь стекло. Лина едва сдержала зарождающуюся улыбку.

— Опять пересеклись, — произнёс он, выходя к ней на улицу.

Уголки его губ дрогнули, наметив ту самую, едва уловимую улыбку, которая часто сводила женщин с ума. Его голос — тёплый, бархатный баритон — обволакивал, как дорогой коньяк.

— В этом городе все дороги, похоже, ведут в эту кофейню, — парировала Лина, вкладывая в голос лёгкую, светскую игривость, за которой скрывалось яростно бьющееся сердце.

Они заговорили. О бесконечном снеге. О новом ресторане с паназиатской кухней. Сущие пустяки. Но каждое его слово в её воспалённом воображении обрастало намёками, тайными знаками и двойным смыслом.

«Он не мог просто так заговорить… Ведь так?» — навязчиво крутилось в голове.

Два дня спустя она увидела его снова — в дорогом ресторане, где ужинала с партнёрами. Он проходил мимо их стола, и его взгляд скользнул по ней.

— Судьба, кажется, упорно сводит нас, — бросила она, поднимая бокал, и в её тоне звучала уже знакомая ему лёгкая игривость.

— Или просто отличное чувство вкуса, — улыбнулся он в ответ, сделав едва заметный жест, включавший и интерьер, и её собственный наряд.

Он ушёл к своему столику вглубь зала, но весь оставшийся вечер Лина чувствовала себя так, будто за ней наблюдают в прицел. Её собственные взгляды раз за разом предательски уплывали в его направлении. Что это было? Игра, в которую она так уверенно вступила? Или начало той самой сказки, загаданной у ёлки?

Вечер на предновогодней ярмарке был пропитан магией: воздух звенел от смеха, пах глинтвейном и жареными каштанами, а тысячи огней отражались в инее. Лина бродила между лотками, разглядывая безделушки, но всё её внимание было сфокусировано на кое ком…

Он был здесь. В нескольких шагах. Они снова столкнулись — словно два магнита в толпе. Обменялись парой ничего не значащих фраз о качестве. А теперь просто шли. Не вместе. Но и не врозь. Параллельными курсами, в одном потоке, разделённые всего несколькими метрами и ледяным ночным воздухом, который, казалось, гудел от невысказанного напряжения между ними.

А потом случилось нечто, что перешагнуло грань даже её натренированной фантазии.

В пятничный вечер, когда пустующий бизнес-центр гудел тишиной, а за окнами уже давно горели вечерние огни, лифт на её этаже мягко пингнул. Дверь разъехалась, и внутри, в свете холодного неона, стоял ОН.

— Кажется, вселенная усиленно намекает, что нам стоит познакомиться ближе, — рассмеялся Максим, и его смех, тёплый и бархатистый, заполнил тесное пространство кабины.

Лина лишь сдержанно улыбнулась, собрав всю свою волю, чтобы рука, тянущаяся к кнопке, не дрогнула. Но внутри всё трепетало, как струна, затронутая смычком.

«Знак. Это знак. Точно, определенно знак!» — ликовал в её голове навязчивый хор.

Судьба не просто подмигивала — она разыгрывала перед ней целый спектакль. Ведь вскоре этот «знак» обернулся ледяной водной процедурой в самом прямом смысле, когда на следующее утро её без церемоний вызвал к себе Владимир Петрович, директор компании.

Его кабинет, обычно тёплый от темного дерева и уверенности, сегодня был залит стерильным, безжалостным светом зимнего утра, выхватывающим каждую пылинку на столе и малейшую морщинку на его лице.

— После праздников — крупнейший тендер. Корпорация Демидова выбирает стратегического подрядчика на пять лет вперёд. Инвесторы уже суют носы, проверяют каждый чих, — его голос звучал сухо, как шелест бумаги. — Положение… деликатное.

Лина кивнула, чувствуя, как в горле медленно, но верно начинает сжиматься холодный комок предчувствия. Лишь бы не судебные иски в канун праздников, думала она. Но оказалось — хуже.

— Я в курсе, — Владимир Петрович отложил ручку, его взгляд стал тяжёлым, проникающим, — что у тебя налажен… кхм… как бы это помягче… контакт с самим Демидовым.

Слово «контакт» он выдохнул с таким оттенком, будто говорил не о светских встречах, а о чём-то липком, постыдном и абсолютно беспроигрышном в его понимании.

— Мы просто иногда пересекаемся в городе, Владимир Петрович, — ответила Лина, и её голос прозвучал на удивление ровно, хотя кончики пальцев аж побелели от усилия с которым впились в кожу подлокотников.

Директор медленно, с театральной паузой, откинулся в своём массивном кресле.

— Если твои «пересечения» хоть на йоту помешают нам выиграть этот тендер, — произнёс он, не повышая тона, но каждое слово било, как молоток по гвоздю, — можешь не ходить в отдел кадров. Просто положи заявление об увольнении прямо сюда. На этот стол. И можешь забыть о карьере в этой сфере. Навсегда.

Он сделал паузу, дав словам усвоиться, пропитать собой воздух.

— Так что, Лина Михайловна, — он произнёс её имя и отчество с ядовитой сладостью, — «пересекайся» правильно.

Лина почувствовала, как кровь, густая и горячая, одним ударом приливает к вискам. Она физически ощутила вкус меди на языке.

— …А если, благодаря твоим… усилиям, — он протянул слово, — мы выиграем, то премия. Полмиллиона. Чистыми. И повышение. До директора по одному из ключевых направлений. Или возглавишь филиал в Питере. Выбирай.

Когда она вышла из кабинета, дверь закрылась за ней с глухим, окончательным щелчком. В ушах стоял высокий, пронзительный звон, заглушавший гул офиса. Ноги несли её по коридору сами, будто она парила в сантиметре над полом.

«Он только что… Он ПРЕДЛОЖИЛ мне… Нет. Он ПРЕДПОЛОЖИЛ. Он ПРЕДПОЛОЖИЛ, что я…»

Мысли гнались одна за другой. Обрывочные, острые, как осколки стекла. Губы её дрожали, но не от унизительных слёз. От ярости. Ярости чистой, первозданной, опьяняющей. Это был не гнев — это было пламя, которое выжгло в миг весь остаточный трепет, всю наивную веру в «знаки судьбы».

Теперь перед ней стояла не любовная, а шахматная партия. Гамбит, предложенный её же начальником. Её фигуру — её саму — собирались передвинуть по доске, как пешку. И у неё было два хода: принять правила его грязной игры или опрокинуть доску.

«Оскорбление. Чистейшей воды оскорбление, — стучало в висках. — И без ответа я такое не оставлю. Даже если после этого придётся навсегда уехать из этого города».

Но сейчас, в пекле этой вспыхнувшей ярости, решение не рождалось. Рождалась лишь холодная, стальная решимость. Действовать она будет позже. Когда рассудок остынет, а эмоции осядут на дно, оставив после себя кристально чистый осадок. Вот тогда из этого яда, из этой грязи и унижения, она и приготовит своё идеальное, безупречное блюдо для мести. Блюдо, которое заставит Владимира Петровича подавиться собственным цинизмом.

Выход из кабинета директора был похож на всплытие с глубины. Гулкий звон в ушах постепенно сменился приглушёнными звуками офиса: стуком клавиатур, шепотом из курилки, смехом стажёров, уже предвкушавших выходные.

Лина шла по коридору, держа спину неестественно прямо, как будто кол проглотила. Улыбкой, заученной и механической, ответила на приветствие секретарши.

Оказавшись в кабинете медленно собрала вещи, почти ритуально: закрыла ноутбук, убрала папки в сейф, надела пальто. Каждое движение было осознанным, будто она проверяла, всё ли ещё подчиняется ей.

В голове не было мыслей, лишь белый, гудящий шум. Только пальцы, сжимая ключи от машины, напоминали о той дрожи, что скрывалась под ледяной поверхностью спокойствия.

Морозный воздух на парковке ударил по лицу, заставив вздрогнуть. Это был хороший удар — отрезвляющий. Она завела двигатель, и тихое урчание ауди стало первым знакомым, контролируемым звуком в этом новом, перевёрнутом мире. Музыку не включила, ехала в тишине, сквозь которую прорезался только звук шифрованных шин.

Мысли начали проступать сквозь шум, острые и безжалостные:

«Полмиллиона. Директор. Филиал. Было бы круто, если бы не одно большое НО: Цена вопроса — я сама. Стать тем, кого он во мне уже увидел. Проституткой в дорогой упаковке».

Руки на руле сжались так, что костяшки побелели.

«Или — конец карьеры. Чёрная метка. “Неудобна”, “некомандный игрок”, “эмоциональна”. Они сожгут мою репутацию дотла».

За окном мелькали огни гирлянд, нарядные витрины, люди с пакетами подарков. Чужое, беззаботное праздничное кино жизни. Она чувствовала себя за стеклом аквариума, в толще ледяной, неподвижной воды.

На светофоре у центральной площади она машинально повернула голову к панорамным окнам премиального гастронома. И увидела его…

Максим. Он стоял у витрины с винами, в лёгкой, непринуждённой позе, обсуждая что-то с сомелье. Его профиль в мягком свете софитов был безупречен. Он смеялся. Наивная она недельной давности впала бы в расчёты: "случайность", "судьба", "шаг вперёд", "перспективы".

Сейчас она просто смотрела. Без трепета. Без надежды. С холодным, почти клиническим интересом. Этот мужчина, этот «идеал», был теперь не объектом желания, а частью уравнения. Переменной в задаче, которую ей подбросил Владимир Петрович. Ключом к тендеру. Или ключом к её уничтожению. А ведь мог стать дорогой к счастью…

Светофлор сменился на зелёный. Лина плавно тронулась с места, даже не обернувшись. Она не позволила себе задержать взгляд. Это был первый, маленький, но осознанный акт неповиновения. Всему… Внешним обстоятельствам, и той части себя, что ещё недавно виляла хвостом при виде этого глянцевого силуэта.

Оставшийся путь она проехала на автопилоте. Мысли начали структурироваться, превращаясь из хаотичной боли в четко выстроенные в иерархии важности тезисы:

Война объявлена. Владимир Петрович не просил — он шантажировал и покупал. Значит, он враг.

Максим, больше не счастливый билет, а территория боевых действий. Нейтрализовать его влияние или использовать? Пока неизвестно. Но любое движение в его сторону надо взвешивать. Оно может быть смертельно опасно.

Нужна информация. О деталях тендера. О слабых местах компании. О компромате на Владимира Петровича. Должен быть, у таких, как он, он всегда есть.

Нужен союзник. Кира? Нет, девчонок нельзя втягивать в это болото. Нужен кто-то внутри системы, но с подмоченной репутацией или своими счётами к директору.

Пентхаус встретил её гулкой тишиной. Она не включила свет, прошла в гостиную, сбросила пальто на диван. Подошла к окну. Город внизу сверкал, холодный и прекрасный. Её цитадель. Её трофей. Который теперь мог стать золотой клеткой или плацдармом для отступления.

Она не плакала. Слёзы были бы реакцией на обиду, на несправедливость. А она чувствовала нечто иное — оскорбление интеллекта, профессионализма и себя как личности. Это лечилось не слезами, а действием.

Первым делом она взяла ноутбук. Личный, некорпоративный. Может перестраховалась, но береженого бог бережет.

Открыла новый, зашифрованный файл. Озаглавила его сухо: «Тендер „Атлант“ (корпорация Демидова). Ситуационный анализ». И начала записывать всё: слова директора дословно, насколько помнила, свои наблюдения за Максимом, список потенциально лояльных коллег, возможные риски.

Потом подошла к мини-бару. Сегодня это был не бокал вина для расслабления. Она налила в тяжёлый хрустальный стакан мерзлой воды из кулера и выпила залпом, чувствуя, как холод растекается внутри, гася последние угольки паники.

По мере успокоения в голове сформировался план действий на ближайшее время:

Полное внешнее спокойствие. На работе — никаких изменений. Улыбка, эффективность, лояльность.

Информационная блокада. Никаких личных разговоров по рабочим телефонам, никаких сообщений о ситуации даже подругам. Проверить, не стоит ли слежка. Паранойя она такая…

Аудит собственных нематериальных активов. Пересмотреть контакты, старые знакомства, «долги». Кто обязан ей услугой? Кто может иметь компромат на компанию?

Приостановить все «пересечения» с Максимом. Исчезнуть из его поля зрения. Неопределённость — её союзник.

Она подошла к большому зеркалу в прихожей. В темноте её отражение было бледным пятном с тёмными провалами глаз.

«Хочешь играть в грязь, Владимир Петрович? — мысленно произнесла она, глядя на своё отражение. — Прекрасно. Но играть будем по моим правилам. И я пешкой не буду. Ни за полмиллиона, ни за целый филиал».

Она отвернулась от окна и пошла включать свет. Казалось тишина в пентхаусе заряжена тикающей, стальной решимостью. История не просто продолжалась. Она перешла в совершенно новую, опасную фазу. И Лина, наконец, поняла, какая роль в ней ей отведена. Не невесты, не жертвы, не наёмной приманки. А главного стратега и, возможно, палача в собственной игре на выживание.

Сон настиг Лину не сразу. Он подкрался, когда она, обессилев от ярости и холодного расчёта, провалилась в короткий, тяжёлый забытьё на кожаном диване. И тогда сознание выпустило наружу всех демонов, которых она так тщательно запирала днём.

Сон был гротескным…

Она стояла не в своём пентхаусе, а в огромном, пустом бальном зале «Северной Звезды». Но зал был искажён: пол под ногами был не паркетом, а листами глянцевых корпоративных отчётов, скользкими и холодными. Вместо люстр свисали тяжёлые, блестящие канделябры в виде знаков доллара и евро.

Перед ней, на троне из папок с грифом «Совершенно секретно», восседал Владимир Петрович. Но это был не человек, а карикатура: огромная, раздутая голова-сейф, а вместо лица — вращающийся циферблат кодового замка. Его пальцы, похожие на жирные гусеницы, барабанили по подлокотникам-счётам.

— Спой, птичка, спой! — гудел он металлическим голосом, и его слова превращались в бумажные самолетики-приказы, которые впивались в её кожу, оставляя следы чернил.

Рядом, в идеально скроенном смокинге из тёмного бархата, стоял Максим Демидов. Но его лицо было белым, гладким, как у восковой фигуры, без единой черты. Лишь на месте рта была тонкая прорезь, из которой вырывался поток изящных, бессмысленных фраз на латыни, складывающихся в юри-дические капканы. Он протягивал к ней руку, но вместо кисти у него была золотая печать, готовая поставить штамп у неё на лбу: «Одобрено. Собственность».

И она не могла пошевелиться. Её ноги утопали в зыбких отчетах по самое колено, а тело было затянуто в тугой корсет из распечаток электронных писем. Она пыталась закричать, но из горла вырывался только тихий, деловой шёпот: «Согласно пункту 4.3 регламента…»

И в этот момент раздался грохот. Не из динамиков, а живой, рвущий тишину, звук рвущегося металла.

Стена зала рухнула, обнажив ночную улицу, залитую жёлтым светом уличного фонаря. В проёме, в облаке бетонной пыли и снежной крупы, стоял ОН. Автослесарь. Но не тот, что был в холле. Он был больше, монументальнее.

В руке он сжимал не монтировку, а нечто среднее между рыцарским мечом и увесистым гаечным ключом-«балонником», который сверкал под светом, как настоящая сталь. Его серая косуха была расстёгнута, под ней — заляпанная мазутом и снегом футболка.

Запах — не просто «самцовый», а густой, как смола, смесь бензина, машинного масла, зимнего мороза и пота — ударил в нос, сметая сладковатую вонь корпоративных духов и страха.

— Отвяжитесь от барышни, — прорычал он.

Его голос был низким, как рокот далёкого грузовика, и каждое слово било по хрустальным люстрам-долларам, заставляя их дребезжать.

Владимир-сейф захлопал створками-губами в немой ярости. Восковое лицо Максима исказилось в гримасе холодного презрения. Он изрёк что-то на латыни.

Слесарь не стал ничего отвечать. Он просто шагнул вперёд. Его тяжелые ботинки грубо рвали скользкие листы отчётов. Он подошёл к трону и, не церемонясь, ткнул остриём своего импровизированного меча в циферблат-лицо Владимира Петровича. Раздался звук ломающегося механизма, пружин, шипение воздуха. Сейф начал сдуваться, испуская струйки чёрных чернил.

Затем он повернулся к Максиму. Тот протянул вперёд свою печать-руку, пытаясь «заклеймить» его. Слесарь лишь фыркнул, взмахнул «балонником» — и печать отлетела в сторону, зазвенев, как пустая консервная банка. Восковое лицо пошло трещинами и начало медленно таять, как мороженое на жаре.

Он обернулся к Лине. Его глаза, ярко-голубые на запылённом лице, были спокойны и невероятно настоящими среди этого кошмарного картонного мира.

— Пойдём, — сказал он просто. И его рука, сильная, с потёртыми костяшками протянулась к ней.

И тут произошло самое странное. Корсет из распечаток с тихим шелестом лопнул по всем швам. Ноги высвободились из трясины бумаг. Она смогла пошевелиться.

Она протянула свою руку — тонкую, с идеальным маникюром — и вложила её в его огромную, шершавую ладонь. Контраст был ошеломляющий. Его пальцы сомкнулись вокруг её кисти не с грубой силой, а с уверенной аккуратностью, будто он брал хрупкую, но ценную деталь.

Он повёл её к пролому в стене, в ночь, в падающий снег. Она шла за ним, не оглядываясь на руины бального зала, где лужа расплавленного воска и шипящий, сдувшийся сейф были последними свидетельствами её кошмара.

И в этот момент она проснулась.

Не от испуга. А от резкого, физического ощущения. От того, как его пальцы сомкнулись вокруг её запястья. От того самого запаха, который теперь, в полной тишине тёмной спальни, казалось, всё ещё витал в воздухе — смесь снега, машинного масла, бензина и свободы?

Она лежала неподвижно, прислушиваясь к бешеному стуку своего сердца. На щеке, к её собственному изумлению, она почувствовала влажную дорожку. Она плакала. Не от страха или унижения. А от невыразимого, дикого облегчения.

Этот грубый, абсурдный сон-гротеск не подарил ей ответов. Он выставил напоказ все её страхи в виде уродливых карикатур. А потом — явил самого неожиданного, самого «неподходящего» освободителя и союзника. Не принца на белом коне, а слесаря с «балонником».

И в этом была своя, извращённая правда. В мире, где всё покупается, где люди — пешки, а чувства — валюта, её спасла не расчётливая красота, не глянцевая мощь, а простая, грубая, неотесанная сила. Которая ломает замки, а не подбирает ключи.

Она вытерла щёку и села в постели. За окном начинался рассвет, окрашивая небо в грязно-лиловый цвет. Ярость никуда не делась. План мести оставался в силе. Но теперь к нему добавилось новое, смутное знание.

Мир, который пытался её сломать и купить, сам боялся чего-то. Боялся того, что нельзя купить, просчитать или напугать юридическим протоколом. Той самой грубой, непричесанной, животной правды, что явилась ей во сне в образе мужчины с инструментом вместо шпаги.

«Интересно, — подумала она почти беззвучно, глядя на первые лучи солнца, бьющие в стекло её золотой клетки. — А что, если… это и есть оружие? Не против Максима. И даже не против Владимира Петровича. А против всех правил их игры?»

Но это была мысль на будущее. Сейчас начинался новые рабочий день. И он обещал быть долгим.

ГЛАВА 6

Кира, выйдя из такси, сделала глубокий вдох. Морозный воздух пах дымом от соседской печки и снегом. А ещё… угадывался родной, знакомый до боли запах — старых брёвен, и чего-то сладкого, будто здесь память о пирогах впиталась в сами стены.

Она прошла во двор, мимо занесённого снегом колодца-журавля, поднялась по скрипучим ступеням крыльца. Ключ повернулся в тяжёлом замке с привычным, гулким щелчком. Металлическая дверь отворилась, впустив её в царство тепла и тишины.

С улыбкой, она шагнула внутрь. Тепло от печки, давно истопленной, мягко окутывало. Пахло домом. Тем самым, бабушкиным. Она по максимуму сохранила всё: выцветшие, но выстиранные занавески в цветочек, массивный буфет с потёртой полировкой, ковёр на стене с оленями. Казалось, вот-вот из кухни выглянет бабуля, поправляя платочек на голове, и произнесет: «Кирюша, чайник на плите! Я пирожков с капустой напекла, твоих любимых…»

Увы. Бабушки не было уже шесть лет. Остались только эти стены, эти вещи, и навык выпечки, доведённый до уровня рефлекса. И сводящий с ума аромат и стараниям Киры теперь жил здесь постоянно. Почти. Последние дни предкорпоративной суеты внесли в её жизнь странный диссонанс. Дом не пах ничем, кроме пыли и остывающей печки. Это было неправильно.

Кира сняла пальто, повесила его на старую вешалку в прихожей, где когда-то висела бабушкина шаль. Вошла в гостиную и плавно опустилась в глубокое, пружинистое кресло у печки. Только сейчас она позволила себе отпустить последние остатки самоконтроля.

Приятная, сладкая усталость разлилась по телу, смешиваясь с теплом. Она закрыла глаза. Перед внутренним взором проплывали улыбки коллег, звон бокалов, огни гирлянд. Чудесный вечер. И то самое, сокровенное желание, которое она загадала вместе с подругами. В сердце замерцала надежда на что-то простое, тёплое, настоящее. Чтобы обязательно пахло свежей выпечкой и горячим какао.

— Выпечкой… — произнесла она вслух, открыв глаза.

И принюхалась. Тишина. Тепло. Запах дерева и прошлогодней сушёной мяты в вазочке. Не пахло ничем съедобным, живым, утешающим.

Усталость исчезла, словно её сдуло ледяным порывом ветра. Кира даже не заметила, как оказалась на кухне. Вечернее платье было прикрыто практичным клетчатым фартуком, руки по локоть в муке, а на кончике носа красовался мазок ванильного крема. Зато скоро по дому закружат знакомые, родные ароматы: тающее сливочное масло, корица, подрумянивающаяся корочка.

На плите уже засвистел чайник, а на столе, как драгоценные трофеи, выстраивались в ряд воздушные эклеры с заварным кремом. Есть после корпоратива не хотелось? Неважно! Это не еда. Это ритуал. Возвращение гармонии в свой маленький мир.

В их семье любовь к выпечке была сродни магии. Поглощая пирожные и торты в промышленных масштабах, все женщины рода оставались миниатюрными, а их анализы — безупречными. Бабушка шутила, что они не кондитеры, а ведьмы, заклинающие сахар и муку на служение красоте и добру.

И вот привычные, волшебные ароматы вновь закружили по дому, заполняя пустоту. Гармония была восстановлена. Почти.

Не хватало… бабушкиного ворчания. Или чьего-то ещё присутствия. Детского смеха. Мурчания кота на подоконнике. Но живя одна, Кира не решалась завести питомца. Вдруг командировка? Вдруг отпуск? Ответственность казалась неподъёмной. Бабушку не вернуть. А остальное… остальное было туманным «может быть».

Кира, закончив уборку, села на кухонный стул с кружкой чая и мечтательно уставилась в тёмное окно. За ним, в конусе света от фонаря, бешено кружились снежинки, словно пытались что-то сказать.

— Лес желаний… — шепотом повторила она слова ведущего с корпоратива.

А почему бы и нет? Какая, в сущности, разница, во что верить? В фей, в домовых, в Деда Мороза или в волшебный лес, где исполняются желания? Вера — она и есть волшебство. Простое, домашнее, как этот эклер на тарелке.

Следующий день Кира провела в гордом, но немного тоскливом одиночестве. Она надела самую тёплую куртку и отправилась гулять. Ноги сами понесли её за околицу, к опушке леса. Того самого, соседнего, где она в детстве собирала землянику и грибы с бабушкой.

Но лес был самым обычным. Тихим, заснеженным, безмолвным. Никаких светящихся зверьков, никаких волшебных тропинок. Только скрип снега под ботинками и далёкий крик вороны.

Она постояла на опушке, глядя в чащу. И вдруг поняла: может, волшебство и не должно происходить там. Может, оно начинается здесь. В тёплом доме, который пахнет пирогами. В надежде, которую она посеяла в своём сердце. И в простой, детской вере в то, что если очень захотеть и постараться, то этот дом когда-нибудь наполнится не только запахами, но и смехом, ради которого стоит печь эти самые пироги.

Кира развернулась и пошла обратно, к своему дому, где уже ждал остывающий чай и целая тарелка возможностей, испечённых собственными руками.

А потом накатили рабочие будни. Тяжёлые, как пласт мёрзлой земли. Дел навалилось столько, что ни о встречах, ни даже о долгих разговорах с подругами не могло быть и речи. Порой, подняв голову от экрана, Кира с удивлением замечала, что за окном уже давно темно. Домой она добиралась поздно, пила чай с остывшими пирожными, приготовленными впрок, и проваливалась в глубокий сон без сновидений.

В состоянии хронической усталости и цейтнота не было места для загаданных желаний. И глаза, привыкшие выискивать на улице потенциальную «судьбу», теперь видели лишь размытые силуэты прохожих и свет фонарей в метели.

Подруги всё же пересекались — на перекусах в столовой, у кофейного автомата. Порой заскакивает к Лине в кабинет на чашку настоящего кофе. Но та была в последние дни слишком загружена. Вопреки обыкновению эти встречи были какими-то безэмоциональными, деловыми.

Лена всё чаще витала в облаках, отвечая односложно. Лина вела себя странно: то озарялась, то щурилась, будто высчитывая какую-то траекторию. Ни та, ни другая не раскрывали своих карт, отделываясь общими фразами о бесконечных встречах и авралах. Кира слушала, давала советы, но ощущения прежней, лёгкой близости не возникало. Будто между ними выросла невидимая стена.

После корпоратива у Киры началась своя, тихая фаза — ожидание и переосмысление. Она готовила бабушкин дом к празднику: поставила небольшую, пушистую ёлку, украсила старыми игрушками из картонной коробки и напекла целую гору пряников. Их пряный, имбирный запах вновь стал душой дома.

Новый проект на работе отнимал силы, но и давал опору — чёткий план, дедлайны, чувство нужности. В этой размерности она находила утешение.

Накануне праздников она набралась смелости и сама позвонила подругам. Не для разговора по душам — просто чтобы услышать их голоса, убедиться, что они всё ещё там, в этом бурлящем мире. И заодно закинуть удочку — не хотят ли встретить Новый год у неё, как в старые времена?

Увы, девчонки были в гуще событий, разговоры получились скомканными. Но главное они живы, у них всё «норм», жизнь бьёт ключом. Это успокаивало.

Для Киры предстоящий праздник был не просто сменой цифр в календаре. Это был шанс. По-детски наивная, но непоколебимая вера в то, что в новогоднюю ночь возможны чудеса. В свои двадцать пять она всё чаще ловила себя на мысли, что хочет почувствовать рядом не просто дружеское плечо, а другое. Надёжное, мужское, своё. Не вместо подруг, а — в дополнение.

Чай в кружке давно остыл, став горьким и невкусным, но она всё равно сделала глоток, морщась. На тарелке, дожидалось своёго часа пирожное — воздушное, с желтоватым заварным кремом и одинокой ягодкой черники наверху, как точка в конце предложения.

Тиканье часов на кухне казалось оглушительно громким. За окном метель закручивала снег в бешеные, слепые воронки, а её отражение в тёмном стекле смотрело на неё усталыми, немного потерянными глазами.

— Вот и всё, — прошептала она, не для кого. И отломила кусочек пирожного.

Сладкий, знакомый до боли вкус мгновенно перенёс её в прошлое: бабушкины руки, тёплые и сильные, ловко раскатывают тесто, присыпанная мукой скатерть, запах печёных яблок из духовки. От ностальгии перехватило дыхание.

В этот миг телефон на столе замигал. Сначала одно сообщение. От Лины: «Ты там жива? Обещала перезвонить, и молчок! Задолбали эти отчёты, готова всё спалить. Сделала селфи с соседским котом. Зацени в сети». Следом, почти мгновенно, от Лены: «Кир, ты где? У Алёнки день рождения в субботу. Будут блины с вареньем. Приедешь? Без тебя скучно».

Совершенно разные, но такие родные интонации. Кира улыбнулась, и пальцы сами запорхали над клавиатурой, строча ответы — Лине с деловым сочувствием и предложением «жечь отчёты вместе», Лене — с восторженным согласием и вопросами про подарок.

Телефон в руках Киры снова ожил, но уже не отдельными вспышками, а мягким, настойчивым свечением — замигал их общий чат «Три мушкетёрши».

Лена уже ответила на предыдущее сообщение восторженным: «Ура! Кира едет!» И следом, как бы спохватившись: «Только не вздумай ничего печь! Мама уже всё берёт на себя!»

А под этим, свежей строкой, висело сообщение от Лины. Оно было выдержано в её привычном, деловом стиле, но между строк читалось нечто большее — виноватая торопливость, а может, и усталость.

Лина: Девочки, простите, я на субботу мимо кассы. Полный аврал с этими тендерными документами. Попасть к вам нет шансов. Но есть идея компенсации. Что если вместо посиделок с вами и какого-нибудь нелепого подарка — я подарю Алёнке с её друзьями столик в хорошем ресторане? Под Новый Год это задача из разряда «нереальных», но у меня, если вы помните, осталось приглашение от скрипача. В джаз-клуб «Эквилибр». Там и кухня отменная, и атмосфера. Думаю, Алёнке понравится. Считайте это моим вкладом в праздник. Если, конечно, вы не против.

Сообщение повисло в чате, словно маленькая, изящно упакованная бомба. Кира перечитала его дважды. «Приглашение от скрипача». Тот самый, смятый билет, который стал первым нерасчётливым жестом в новой, странной игре Лины. И теперь, вместо того, чтобы отвлечься, приятно провести время, она предлагала отдать его… почти незнакомой девчонке, младшей сестре подруги. Это было…

Лена: ОГО. Лин, ты серьёзно? Это же твоя… ну, та самая ниточка. От того Артёма.

Лина ответила почти мгновенно записав явно с голоса: Ниточка — громко сказано. Бумажка. Которая, может подарить Алёнке и её друзьям незабываемый вечер. А мне… освободит совесть и календарь. И без того полный завал. Не до шур-мур. Так что? Решайте. Если идея бредовая — скажите, придумаю что-то другое.

Кира задумалась, глядя на экран. Она представляла Алёнку — не ту, что прикидываясь девочкой-припевочкой клянчила печенье, а настоящую, в красивом платье, подаренным когда-то той же Линой, в атмосфере джаз-клуба. Это был бы волшебный подарок, гораздо круче очередной кофточки или наушников. Ещё один бал к её непомерно раздувающимся амбициям. С другой стороны… это был Линин шанс. Та самая «ниточка», пусть и бумажная.

Её пальцы поплыли над клавиатурой, медленно, обдумывая каждое слово.

Кира: Лин… Это очень щедро. И для Алёнки — да, это будет просто космос. Но ты уверена? Это ведь не просто бумажка. Это… знак. От него. Не пожалеешь?

Пауза. На экране несколько секунд горело «Лина печатает…». Потом пришёл ответ, короткий и какой-то… обречённо-решительный.

Лина: Кир, я сейчас в такой игре, где такие «знаки» — либо разменная монета, либо обуза. Лучше пусть эта бумажка принесет кому-то радость. Угощение вкусным ужином. Это лучше, чем она будет лежать у меня в столе и напоминать о… о вещах, которые сейчас не в приоритете. Так что я не пожалею. Однозначно. И счёт мне пришлёте, оплачу…

Кира прочитала и почувствовала, как в груди что-то ёкнуло — от понимания, что у Лины явно творится что-то серьёзное, и от щемящей нежности к этой её попытке остаться частью их общего праздника, даже на расстоянии, даже такой странной ценой. Хотелось помочь подруге вы делах, но если та умалчивала о творящемся в её жизни, то лезть не стоило.

Кира: Хорошо. Но счёт поделим.

Наконец дала о себе знать и Лена: Я в доле. С огромной благодарностью от Алёнки. Я ещё ей не сказала, но она с ума сойдёт от счастья. Только, Лин… Береги себя, ладно? Что бы там за «игра» ни была.

Лина: Постараюсь. Держите меня в курсе, как всё пройдёт. И фоток в чат! А сейчас — назад в окопы. Люблю. Целую.

Чат затих. Кира отложила телефон и снова взглянула в окно. Метель всё ещё бушевала, но внутри что-то изменилось. Одиночество отступило, сменившись тёплым чувством.

Лина, всегда такая расчётливая, только что совершила нерасчётливый, щедрый и немного грустный поступок. Она отдала свою «сказочную ниточку», чтобы подарить кусочек сказки другой девушке.

«Лес желаний… — снова подумала Кира, но уже без горечи. — Может, он работает именно так? Не исполняя твоё желание напрямую, а заставляя тебя дарить окружающим кусочки счастья?» Она запамятовала, что третье желание Лины примерно так и звучало…

И впервые за этот долгий, холодный вечер она почувствовала не тоску по чуду, а тихую, спокойную уверенность. Чудо уже происходило. Прямо здесь. В их чате, в этом неожиданном подарке, в заботе подруг, которую не могли заглушить ни метель, ни авралы.

Оставалось испечь потом что-нибудь по-настоящему волшебное. Чтобы отпраздновать их дружбу, которая, как оказалось, и была самым настоящим волшебным лесом исполняющим желания.

А потом, когда телефон снова лег на стол, и тишина вернулась, Кира вдруг ощутила, как одиночество, которое до этого дремало где-то на окраине души, поднялось и сжало горло холодной, цепкой рукой. Всё это — и пирожные, и ёлка, и даже забота подруг — было её миром. Но миром, в котором она была одна. Дирижер в пустом зале.

Она встала, подошла к окну и приложила ладонь к ледяному стеклу. Снежные вихри за окном казались живыми, злыми, насмешливыми.

— Где же ты, лес желаний? — спросила она шёпотом, не ребёнку, не подругам, а, кажется, самой вселенной. — Или ты только для сказок?

Метель завыла в ответ, заглушая тиканье часов. И в этом завывании не было ответа. Был только ветер. И холод. И понимание, что волшебство, если оно и придёт, не спустится с неба по волшебной тропинке. Его, наверное, придётся испечь своими руками. Как пирог. Только рецепт будет куда сложнее, а ингредиенты — неизвестны.

Сама не помня, как это сделала, добралась до кровати и провалилась в сон без сновидений. И вскоре проснулась от странного, но отчётливого звука. Не скрип ступеней, не вой ветра. Шорох. Прямо у порога.

Сердце ёкнуло. Накинув халат, она подошла к двери и замерла, прислушиваясь. Тишина. Заглянула в глазок. Никого. На припорошенной свежим снегом дорожке, ведущей от калитки к дому, ни единого следа — ни человеческого, ни звериного. Лишь ровная, девственная пелена.

Неуверенно, на цепочке, приоткрыла дверь. На грубом половичке лежал маленький коробок из неотбеленного картона. На нём чёрными чернилами было выведено изящным, почти каллиграфическим почерком: «Для тех, кто верит в чудо».

— Кто-то решил поиграть в сказки? — невольно улыбнулась она, опускаясь на колени перед загадочной находкой.

Меньше всего в такой момент, накануне праздника, хотелось думать о мошенниках или чём-то дурном. Разве что… в сказку.

Её пальцы дрогнули, когда она прикоснулась к грубой льняной ленте, перевязывающей коробок. Воздух у порога пах не морозом, а чем-то тёплым и знакомым — корицей, ванилью и… старыми страницами. Как в архивах библиотек или… на чердаке её же дома.

— Что за…

Лента развязалась с едва различимым, лёгким шуршанием, будто её только что завязали. Крышка откинулась.

Внутри, на мягкой ватной подкладке, лежала потрёпанная тетрадная страница в жёлтую клетку.

ГЛАВА 7

Почерк…

Кира вздрогнула, прикусив губу до боли.

Округлый, с хитрыми характерными завитками на букве «р», ровные строчки, чуть наклонённые вправо, будто спешащие куда-то. Бабушкин почерк. Не вызывавший ни малейшего сомнения в идентификации.

«Яблочный пирог с мёдом и грецкими орехами», — гласило оглавление.

Сверху — коричневатое пятно от капли чая. Вспомнилось, что бабушка всегда пила из блюдца, частенько «поливая» им свои кулинарные заметки. В углу листка — смешной, неумелый рисунок котёнка, закорючкой обозначающий хвост. Бабуля любила их рисовать, называла это — «для настроения». И ведь действительно: сейчас, глядя на эту детскую загогулину, губы Киры сами расползлись в широкую, дрожащую улыбку. Значит, котейка «работал», поднимая настроение даже годы спустя.

Кира прижала листок к груди, закрыв глаза. Воспоминание ударило яркой, болезненной вспышкой… Бабушка стоит у раскалённой печи, поворачивается с деревянной лопаткой в руке, и её мудрые, добрые глаза прищурены от жара: «Запомни, Кирюша, счастье — оно как хороший пирог. Снаружи — хрустящее, а внутри — тёплое и липкое от радости. Его в одиночку есть не вкусно. Да и не съешь за раз. Его нужно делить».

Слеза, горячая и солёная, упала на пожелтевшую бумагу, расплываясь по чернилам слова «мёд». Кира вскочила, схватила висящий на гвозде фартук и уже через пять минут, диктуя себе по листку творила волшебство.

Девушка уже вовсю выкладывала в миску просеянную муку, нарезала яблоки тонкими, почти прозрачными дольками… Подогревала мед на водяной бане, чтобы он стал жидким и ароматным. Аромат — сладкий, пряный, безоговорочно родной, наполнял дом, вытесняя запах одиночества и остывшего чая.

Кира села на пол возле печки, обняв колени, и смотрела, как за матовым стеклом духовки поднимается тесто, покрываясь румяными пузырьками.

— Спасибо, — прошептала она кому-то в потолок, в пустоту, в прошлое. — Спасибо…

Она замесила тесто, точь-в-точь как делала бабушка, она была в этом уверена. А ведь именно этот рецепт она безуспешно пыталась восстановить по памяти! Пропорции были утеряны, а записи так и не находились. И вот он — явился, как по волшебству. Именно тогда, когда ей чего-то такого и не хватало.

Пирог румянился в духовке, наполняя дом тем самым, неповторимым ароматом детства: печёных яблок, поджаренных грецких орехов и ванили. Кира присела на кухонный стул и вдруг ощутила, что, несмотря на раннее утро, её накрывает усталость — не тяжёлая, а мягкая, как пуховое одеяло. Глаза слипались. Но перед тем как погрузиться в короткий, странный сон, её взгляд упал на стол.

На нём лежал листок из бабушкиной тетради…

Тот же? Ещё один?

Может, показалось?..

В следующий миг Кира оказалась в саду за домом. Но не в зимнем, а в летнем, буйном и зелёном. Солнце пробивалось сквозь листву яблонь, отягощённых плодами. Воздух звенел от гула пчёл и шмелей. Где-то скрипели качели… И вдруг — голос. Тот самый, по которому она тосковала все эти годы:

— Кирюша…

Она обернулась.

Бабушка стояла у кирпичной печи возле летней кухни. Она мешала в большом медном тазу варенье огромной деревянной ложкой и улыбалась ей, такой знакомой, живой улыбкой.

— Ты нашла моё письмо… — произнесла бабушка, и её голос звучал так ясно, будто она действительно была рядом.

Кира вздрогнула от неожиданности, и во сне её рука дёрнулась, будто она уронила ложку на пол. Но звука падения так и не услышала.

Она спугнула чудо. Теперь не было зелёного сада, не было пчёл. Были только белые снежные мухи, тихо стучавшие в стекло. И бабушки тоже не было. Пискнула духовка информируя о завершении приготовления.

А рядом… Нет, не на столе. Под ним. Там, куда она раньше никогда не заглядывала, и только сейчас, сползая со стула на пол, увидела — прикреплённый к нижней части столешницы на крохотном гвоздике висел маленький, потемневший от времени ключик. На короткой красной шёлковой ленточке.

Сердце забилось чаще. Кира, затаив дыхание, отцепила находку. Ленточка скользнула между её пальцев, мягкая и прохладная. Зачем он здесь хранился все эти годы? Что-то ведь им закрыли, прежде чем спрятать?

— Где же ты… — озираясь по сторонам, пробормотала девушка.

Достав пирог выставила его на стол остывать. Он получился идеальный, золотистый, точная копия тех, что пеклись здесь десятилетия назад.

Кира обошла весь дом — проверила все комоды и шкатулки, заглянула в старый сундук на пыльном чердаке, даже залезла под кровати и в сырой, холодный подвал. Ничего похожего на замочную скважину под этот ключ не обнаружила.

Усталая и немного разочарованная, Кира опустилась на диван в гостиной и вдруг — увидела! За плюшевым медведем, подаренным бабушкой на её десятилетие, стояла привычная, маленькая деревянная шкатулка с резными цветочками по бокам. Она всегда стояла тут, как часть декора, и Кира никогда не пыталась её открыть — казалось, она просто глухая коробочка. Но сейчас, приглядевшись, она заметила среди сложной резьбы одного из цветков крохотную, почти незаметную замочную скважину.

— Как я раньше… — Кира обмерла, а потом кинулась к шкатулке.

Ключик вошёл в замок идеально, будто его только вчера смазали. Раздался тихий, но отчетливый щелчок.

Крышка откинулась. Внутри, на бархатной, выцветшей от времени подкладке, лежали три вещи. Пожелтевшая фотография: ещё совсем молодая бабушка стоит рядом с улыбающимся мужчиной в белом поварском колпаке. Это дед, первый муж, повар, погибший на войне… Конверт из плотной бумаги с надписью тем же округлым почерком: «Для Кирюши». И под ним… странный кулон. Не половинка, а целое маленькое яблочко, мастерски вырезанное из тёмного, пахнущего стариной дерева. Оно было как живое — с черенком и листиком, и даже с едва намеченной червоточинкой.

С трепетом, боясь порвать бумагу, Кира вскрыла конверт.

«Дорогая моя девочка, если ты читаешь это, значит, наступил нужный момент. Ты достаточно повзрослела, чтобы понять, а я — достаточно далеко, чтобы не мешать. Я попросила одного старого друга присматривать за тобой. Он должен подкинуть моё послание вовремя, когда ты будешь больше всего в нём нуждаться. Этот пирог — не просто рецепт. Это истинный оберег! Он, как магнит, приманит к тебе тех, кто по-настоящему станет тебе дорог, чьё сердце отзовётся на этот вкус.

Когда настанет время, отдай кулон тому, кто спросит про рецепт счастья с ароматом яблок. Не удивляйся и не сомневайся. Поверь, это будет тот самый. Самый правильный для тебя человек.

А ключик… Ключик просто помог тебе найти то, что всегда было рядом. Как и твоё счастье.

С любовью, твоя бабушка…»

Кира опустила письмо, её взгляд упал на деревянное яблочко в её ладони. Кулон? Меньше всего на свете ей хотелось отдавать кому-то вещицу, доставшуюся от бабушки. Это была её частица, её память.

И почему кулон — целый? Почему не половинка? Половинку было бы логичнее искать, половинку — сложнее отдать. А целое яблоко… Оно было законченным. Самодостаточным. Как будто бабушка говорила: не ищи свою «вторую половинку» как недостающую часть. Ты уже целая. А этот кулон — не часть пазла, а приглашение. Приглашение разделить с кем-то уже существующую, полную чашу. Не потому что тебе не хватает, а потому что есть чем поделиться.

Она осторожно сжала деревянное яблочко в ладони, чувствуя, как его твёрдая, тёплая поверхность вдавливается в кожу. За окном метель стихла, и первые лучи зимнего солнца пробились сквозь облака, упав на пирог, на стол, на этот странный, волшебный подарок из прошлого. И Кира вдруг поняла — ждать осталось недолго. Кто-то уже скоро должен спросить про рецепт счастья с запахом яблок.

В этот момент телефон завибрировал на столе, нарушив хрупкую магию только что случившегося чуда. Звонила Лина.

Кира вздохнула, отложив кулон, и взяла трубку.

Разговор вышел скомканным, нервным. Лина, обычно такая собранная, путалась, перескакивала с темы на тему, её голос то взлетал до истерических нот, то опускался до усталого шёпота. Кира пыталась уловить суть — там мелькали какие-то двое мужчин, тендер, директор, угрозы… но логическая цепочка рвалась на каждом слове. Было ясно одно: подруга на грани. И, видимо, влипла во что-то очень серьёзное и грязное. При этом боялась какой-то слежки, и умоляла ни в коем случае не приезжать…

Решив, что сейчас пытаться докопаться до истины — всё равно что ловить рыбу в мутной воде во время шторма, Кира просто позволила ей выговориться. Поддакивала, вставляла «я понимаю», «конечно». Иногда одно это — возможность излить кому-то поток накипевшей ярости и страха — уже лечит.

Когда Лина, наконец, выдохлась, Кира мягко сказала: «Лин, я всё выслушала. Когда будешь готова рассказать спокойно и по порядку — я здесь. А пока просто знай, что я на твоей стороне. Всегда». На том и разошлись.

Вечер прошёл тихо, в размышлениях о странном бабушкином послании и тревоге за Лину. А утро… утро преподнесло свой, более приземлённый, но оттого не менее чувствительный удар.

Сломалась духовка.

Не просто «не работает», а устроила настоящий саботаж: включилась, начинала греться, подавая надежды, а потом — бах! — и полная тишина. Словно обиделась на что-то. Кира, для которой ритуал выпечки был необходим как дыханием, замерла в ступоре перед холодным, немым агрегатом.

Первым делом, превозмогая панику, она вызвала мастера. Пока тот добирался, судорожно думала, с кем бы поделиться горем. С Линой — бесполезно, у той своя война. И она набрала Леночку.

— Привет! — тотчас отозвался в трубке жизнерадостный, ещё сонный голос.

— Катастрофа! — воскликнула Кира, и её голос, обычно такой ровный, сорвался на высокой, почти панической ноте. — Моя духовка устроила бунт! Полноценный!

— Она просто не включается? — уточнила Лена, ещё не понимая масштабов бедствия.

В этот момент в дверь позвонили. Мастер. Приехал на удивление быстро. Кира, прижимая телефон к уху, впустила его, и он, деловито кивнув, прошёл прямиком на кухню к «пациентке».

— Хуже! — продолжала жаловаться Кира, следя за тем, как мастер снимает панель. — Она включается, греется, пахнет надеждой, а потом — бах! И всё. Как будто я её чем-то обидела!

Мастер, услышав её слова, мельком глянул из-под снятой крышки и огорчил диагнозом:

— Терморегулятор. Приказал долго жить. Нужна новая деталь. Завтра будет. Заказываем? — уточнил он, доставая телефон.

— Да! Конечно, да! — закивала Кира, как будто от скорости её согласия зависела судьба мира. — А к какому времени?

— Доставка к вечеру… Вряд ли успею забрать и к вам добраться сегодня. Так что установим завтра, с утра.

Эта новость добила её окончательно. Целые сутки без выпечки? В её доме, который уже привык просыпаться под запах корицы? Это был не просто бытовой сбой. Это было нарушение миропорядка. А тут ещё, как назло, все запасы, включая тот самый, волшебный пирог, были благополучно съедены.

— Слышишь?! — завопила она в трубку, и её крик был настолько искренним и отчаянным, что даже мастер вздрогнул. — Целые сутки без пирогов! Это нарушение моих базовых, конституционных прав на уют и душевное равновесие!

— Не стоит так драматизировать, — флегматично заметил мастер, собирая инструменты. — До завтра!

— До завтра… — буркнула ему вслед Кира, захлопывая дверь с таким чувством, будто провожает не ремонтника, а личного врага.

— Приезжай ко мне, — тут же, как спасательный круг, предложила Лена. — У мамы духовка — космос. Выпекает всё, что угодно, и никогда не предаёт. Гарантированно с первого раза.

— Ты только что спасла мою жизнь, — Кира вздохнула с преувеличенным, но очень искренним облегчением. — Я уже везу готовое тесто, яблоки для штруделя и, кстати, прихвачу этот проклятый терморегулятор, чтобы сжечь его в очистительном огне твоей печи в качестве жертвы.

— Не-не-не! Не надо привозить больную деталь! — залилась смехом Лена. — Вдруг она заразная? От неё у нас все розетки в доме перестанут работать!

Договорившись, они прервали связь. Добраться до Леночкиного посёлка утром было делом нехитрым — он располагался всего в девяти километрах, по прямой заснеженной дороге. Собрав в сумку всё необходимое. Кира всё же сунула туда злополучный терморегулятор — для ритуала изгнания, и вышла из дома.

Перед тем как закрыть дверь, она бросила взгляд на маленькое деревянное яблочко, лежащее на столе. «Приманит того, кто спросит про рецепт счастья с ароматом яблок…» — вспомнились слова. Ну что ж, сегодня её счастье точно пахло бы яблоками. И тестом. И дружбой. Но сначала она переложила кулон в кармашек фартука. Чтобы не потерять.

Очутившись в тепле тесной, но уютной Лениной кухоньки, Кира будто обрела второе дыхание. Тут был свой, особенный порядок: баночки со специями, выстроенные в ряд, потертая, но чистая скатерть, и мамина духовка, которая гудела, как старый добродушный зверь.

Здесь не было места её сегодняшней панике. Здесь были мука, яблоки, смех Лены, пытавшейся раскатать тесто ровно, и восторженные взвизги Алёнки, которая вместе с подружками устроила настоящую диверсию, отвлекая их разговорами, чтобы стащить печенье прямо с противня.

Этот день, начавшийся с крушения, обернулся пиром — не только кулинарным, но и душевным. И вот уже на столе красовалась целая армия вкусняшек, а воздух напитался аромата простого счастья.

За окном уже сгущались сиреневые зимние сумерки, когда Кира, нагруженная как заправский курьер, вышла на пустынную остановку. В одной руке — картонная коробка, из-под крышки которой упрямо пробивался сладкий запах пирога, в другой — сумка, лязгавшая пустой посудой.

Мороз щипал кожу, но внутри царило удовлетворение. День удался. Несмотря на сломанную духовку, на аврал, на всё. Тесто вышло идеальным, яблоки сохранили сочность, а тот самый момент воровства печенья уже стал почти легендой, которую ещё долго будут вспоминать с улыбкой.

Вдалеке, выплывая из вечерней дымки, показался автобус. Старенький, знакомый до каждой царапины. Кира втиснулась в узкий проём дверей, едва успев ухватиться за холодный поручень, как транспорт дёрнулся вперёд. И тут…

Её коробка, прижатая к груди, начала своё тайное дело. Тонкий, но невероятно дразнящий аромат корицы, карамели и сдобы начал медленно, но верно завоевывать пространство салона, наполненное запахами мокрой одежды и усталости.

Соседка в синем пуховике невольно поводила носом, её взгляд скользнул по картонной коробке с немым вопросом. Подросток в наушниках на секунду оторвался от экрана, сглотнул, и в его глазах промелькнула тень чего-то далёкого и тёплого. Даже водитель, этот обычно каменный истукан у руля, пару раз обернулся, вычислить понять источник этого странного, домашнего запаха, нарушавшего унылую монотонность вечернего рейса.

И Кира усмехнулась про себя, чуть приоткрыв крышку коробки. «Может, это и жестоко — травить людям душу?» — подумала она. Но в голове тут же всплыли вчерашние слова, которыми она описывала такое же путешествие в чате подругам: «…пахнет нашим пирогом… унося с собой частичку этого домашнего чуда...» Тогда это была красивая метафора. Сейчас она чувствовала её буквально.

Она везла не просто выпечку. Она везла доказательство. Доказательство того, что где-то есть тёплые кухни, дружный смех и руки, замешивающие тесто не для продажи, а для радости. Новый год был на носу, а она везла его предвкушение, испечённое своими руками и от души сдобренное дружбой.

Когда Кира вышла на своей остановке, в окнах домов уже зажигались жёлтые квадраты — символы такого же, как у неё, вечернего уюта. По дороге к калитке она на ходу отломила кусочек ещё тёплого пирога. Тесто таяло во рту, яблоки отдавали лёгкой кислинкой, а в послевкусии оставалось главное — вкус правильно прожитого дня. Вкус, который не купить и не описать. Его можно только создать и разделить.

Дома её ждала всё та же картина: разобранная духовка, тишина. Но теперь она смотрела на это без прежней тревоги. Это был временный беспорядок. Завтра его устранят. А сегодня есть чай, есть пирог, пусть и разогретый в микроволновке, и есть тишина, которая теперь не давила, а обволакивала, как плед.

Она села в кресло, взяла телефон. Её пальцы сами нашли нужный чат. Длинные тирады не требовались. Всё важное уже сказано — ароматом в автобусе, совместно съеденным пирогом, этим самым днём. Она написала коротко, как ставят точку в хорошей истории и одновременно открывают новую главу:

«Спасибо за сегодня. Давай повторим — но теперь у меня!»

И отправила. Сообщение улетело в зимнюю ночь, к подруге, в дом, где пахло их пирогами и простым семейным счастьем. А Кира откинулась на спинку кресла и улыбнулась.

Всё было на своих местах. Даже сломанная духовка была частью этой большой, шероховатой, но бесконечно правильной картины под названием «моя жизнь». И теперь где-то в кармане её фартука, лежало маленькое деревянное яблочко — молчаливое обещание от бабушки, что самое главное волшебство только начинается.